01. Эшелон,за вагоном вагон - DON'T BE SAD MY LOVE

02. Корабли постоят - SHIPS ARE WAITING (В.Высоцкий)

03. Колыма - KOLYMA

04. Советская пасхальная - SOVIET EASTER (Ю.Алешковский)

05. Я не люблю - WHAT I DON'T LIKE (В.Высоцкий)

06. Товарищ Сталин - COMRADE STALIN (Ю.Алешковский)

07. ЗК Васильев и Петров ЗК - PRISONER VASILIEV AND PRISONER PETROV (В.Высоцкий)

08. На заливе тает снег весною - DOWN AND OUT

09. Не гляди назад, не гляди - DON'T LOOK BACK (Е.Клячкин)

10. Лукоморья больше нет - ANTI-FAIRY (В.Высоцкий)

Вскоре после выхода пластинки в Штатах в газете "Русская мысль" (Париж) появилась рецензия Петра Курского. В частности в ней говорится следующее.

Заслуживает большого уважения и внимания пластинка с запрещенными советскими песнями, выпущенная фирмой "Коллектор рекордз". Пластинку эту напел талантливый грузинский актер Нугзар Шария, покинувший недавно СССР. Несомненным достоинством этой пластинки является качество записи. Будучи профессиональным актером, Нугзар Шария обладает замечательной дикцией, с одной стороны, и отличным знанием материала - с другой. А теперь о некоторых слабых местах пластинки. Прежде всего, английский перевод, сработанный Мишей Алланом. Перевод хороший... но! Отдельные выражения и словосочетания, рожденные в "великую сталинскую эпоху" в трудовых лагерях, переданы не совсем точно. Скажем, слово "червонец" на лагерном жаргоне может означать "десять лет", так же как "четвертак" - это не 25 рублей, а срок заключения в двадцать пять лет. Хорошо было бы и в песне "Антисказка" дать подробное толкование многих выражений, употребляемых Высоцким. Дело в том, что "Лукоморье" - это не просто остроумная пародия на "Руслана и Людмилу", а острая социальная сатира на нынешнее советское общество, что поднимает "Антисказку" над другими песнями этого жанра. Расшифровать эзоповский язык Высоцкого и объяснить значение каждого образа - было бы крайне желательно, особенно для "загнивающих" в странах Запада. Скажем, непосвященному читателю или слушателю трудно понять без соответствующего комментария на английском языке, что тридцать три богатыря символизируют у Высоцкого торжество партийного хамства и мещанства, и забвение "высоких" революционных идеалов, за которые "кровь проливали". Замечателен, но непонятен иностранцам, как, впрочем, и многим русским эмигрантам, также и учёный-кот, наверняка член Союза Советских Писателей, и его "мемуары про татар" - уж не Крымских ли, высланных "отцом всех народов" куда Макар телят не гонял? А какие "божьи кары" имеет в виду Высоцкий? И что такое "торгаш" - все это неплохо было бы соответствующим образом разъяснить по-английски. Отсутствие такого комментария снижает "убойную силу" пластинки. Правда, надо отдать должное Мише Аллану - он пока первый и единственный энтузиаст среди русских эмигрантов, добившийся публикации переводов песен советских "бардов" в Северной Америке и, более того, - вместе с замечательной пластинкой. Одно замечание хотелось бы сделать и в отношении стиля исполнения песен. Совершенно не желаю умалять достоинств исполнителя - Нугзар Шария, безусловно, сделал большое и важное дело и сделал его талантливо и добросовестно. Однако, когда поется о тюрьмах и лагерях, осиплость вполне уместна, а красивость и поставленность голоса, на мой взгляд, "не монтируется". Тон, соответствующий содержанию своих песен, взял сам Высоцкий: о войне он поёт, сдержанно - но и с горечью, о тюрьмах и конвоирах - хрипло и с ненавистью, о Марине Влади - раздумно и тревожно. При этом голос его - лишь форма, наиболее подходящая к данному содержанию. К сожалению, не получилось этого у Нугзара Шарии - все песни исполняются им одинаково - красивым хорошо поставленным голосом профессионального певца, который хорошо питается и следит за цветом лица. Как сказал бы Станиславский: "Не верю!". Совсем последнее замечание - очевидно, в адрес составителя альбома Виктора Кабачника, честь и хвала которому за отлично проделанную работу. Но за каким чертом нужно было включать Евгения Клячкина?

Виражи судьбы

ПОМНИТЕ слова раскрученного шлягера 70-х: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь»? Мой собеседник родился с осознанием этой философской истины — сыграл более чем в 30 фильмах, прославивших его не только в Грузии, но и за ее пределами, получил диплом об окончании Высших режиссерских курсов в Москве, но отказался от всего, эмигрировав на Запад. Спросите, почему? Ответ прост: на каком-то витке профессиональной карьеры он понял, что почести и слава остаются в прошлом, а настоящее стало блеклым и пустым. Сегодня он снова на родной земле, теперь уже с проектом съемок исторического фильма о Грузии, обещающим стать грандиозным. Итак, 34 года спустя о том, как сложилась судьба талантливого актера, режиссера и музыканта Нугзара Шария.

— Я пришел в грузинское кино каскадером, сыграв конника у Михаила Чиаурели в «Отаровой вдове». Актерская карьера началась с фильмов: «На берегах Ингури», «Озеро Палиастоми», «Хевисбери Гоча», «Абесалом и Этери». Посыпались роли, предложения — по нарастающей, и так несколько лет. Но внезапно все изменилось. Переживать простои в актерской профессии особенно тяжело, когда еще совсем недавно ты был занят одновременно в пяти фильмах. Мой учитель и друг Сергей Параджанов пригласил меня на студию «Армен- фильм» для участия в съемках картины «Лицом к лицу» по пьесе Гургена Боряна, где я должен был играть главную роль. Но уже после отснятого материала съемки приостановили, поменяв режиссера, и, как следствие, отстранив меня от роли. Неудача постигла и в Средней Азии. Иногородние создавали проблемы штатным коллегам. Учитывая мизерную оплату актерского труда, претензии в конечном итоге справедливые.
— Творческий кризис в актерской среде — дело бывалое, как вы его преодолевали?
— Решил постучать в другие двери. Из Москвы приехал мой приятель, сын режиссера Сико Долидзе, Теймураз. Он посоветовал поступить на Высшие курсы режиссеров и сценаристов. И вот спустя какое-то время сижу в кабинете у Леонида Трауберга. «Я против вашей учебы здесь, — сказал он, как отрезал. — Что такое грузины в Москве? Это ресторан «Арагви», красивые женщины, мордобой, да еще с вашей внешностью. Уважьте, одни неприятности!» На что я ответил: «Допустим, вы знаете грузин, но почему вы думаете, что знаете меня?» Похоже, что был убедителен, потому что он сдал позиции, сказав: «Вот вам ключи от кабинета. Сейчас 9 часов вечера. Идите, погуляйте и напишите мне до утра, какой вы увидели Москву». А теперь представьте: декабрь, хлопья снега, люди с авоськами, спешащие по этому белому полотну. Я вернулся, сел за стол в его кабинете и написал режиссерскую работу «Москва. Следы на снегу». Наутро он прочитал и решил проверить на прочность, подкинув еще одну тему — «Самый яркий день в вашей жизни». И у меня, словно вспышки, возникли кадры в воображении: Тбилиси. наводнение. Вода снесла зоопарк, в котором жил невозмутимый крокодил. Бывало, дети тормошили его палками, проверяя, жив ли он. И вдруг хищник оказался на берегу Куры. Вызвали пожарников и, конечно же, устранили непорядок, водрузив земноводное на место. Заканчивался материал ремаркой: «Я не знаю, насколько этот день был ярким для меня, но в жизни крокодила, уверяю вас, был именно таковым. После 10 лет заключения он вдруг почувствовал себя свободным, а когда его вернули в клетку, он просто умер».
— Грустная история. Что вы открыли для себя, общаясь с первыми величинами советского кинематографа?
— Это были славные времена. По ночам пружины кровати в подвальном помещении, где я снимал комнату, остервенело впивались в тело. А на рассвете ты понимал, что стоишь перед большими воротами, называемыми миром искусства, и все остальное уже куда-то отступало. Я как-то спросил на лекции Андрея Тарковского о Солженицыне, чья фамилия всуе не употреблялась в те времена. Он страшно много курил, был нервным человеком. «Да, это было, это наше прошлое. Но цель жизни — настоящее, сегодня, которое рождает завтра», — говорил Тарковский. Он воспитывал нас на фильмах, «не рекомендуемых для показа». Это были работы таких мастеров, как Робер Бренсон, Луис Бенюэль, Акиро Куросава, Федерико Феллини, Ингмар Бергман. Передавая опыт и знания, наши педагоги не забывали и время, в котором формировали нас как режиссеров. «Если вы думаете, что в этой стране будете такими режиссерами, какими хотите быть, то вы глубоко заблуждаетесь, — сказал нам однажды Трауберг. — У вас есть время 15 минут. Поднимитесь в канцелярию, возьмите свои документы и уезжайте. А если вы отказываетесь так поступить, то я обещаю — уровень обучения будет самым высоким в мире. Вы будете знать, как снимается настоящее кино, но у вас не будет никаких прав на него, кроме как говорить о высоком искусстве на ступеньках «Мосфильма».
— Его слова оказались пророческими?
— В каком-то смысле, да. Я приехал в Тбилиси с кучей сценариев и намерением снимать грузинское кино на основе социалистического реализма. Но все надежды были тщетны. Да, была картина Сико Долидзе «Сады Семирамиды», где я работал в качестве второго режиссера, но мне хотелось воплощать на экране мое собственное режиссерское видение, отражая какие-то социальные явления. Этому не суждено было осуществиться никогда. В Союз кинематографистов из Москвы пришло письмо следующего содержания: «Изъять из производства сценарий Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд», снять с производства фильм режиссера Кобахидзе, Нугзара Шария использовать исключительно как актера. Передо мной буквально с треском захлопнулась еще одна дверь.
— И вы решили эмигрировать из страны?
— Решение мне далось нелегко, но к тому времени девизом всей моей жизни стала фраза моего наставника Андрея Тарковского — «Не останавливаться на достигнутом».
— Как встретил вас Запад? Ведь человеку с советской «закваской», наверняка, нелегко было адаптироваться к закордонной действительности?
— Это совершенно другая система ценностей. Ваша личность — ваша визитная карточка. Их не интересует, что вы из себя представляете. Их волнует, что вы можете дать этому обществу. Человек, родившийся в Советском Союзе, получал гарантированные Конституцией квартиру, обучение, диплом и работу. Такое понимание на Западе отсутствует. Найти себе место в совершенно другом мире непросто. Сегодня все трудности позади, и я благодарен судьбе за этот крутой вираж.
— У вас появилась возможность заняться непосредственно режиссурой?
— В 1964 году Георгий Данелия собирался снять фильм о Хаджи Мурате по Толстому. Но фильм, как стало известно, закрыл сам Брежнев. Идея об этом фильме всплыла у меня в Нью-Йорке. Там я познакомился с Александрой Львовной Толстой, дочерью писателя. Ей было 94 года, она была уже слепа и внешне очень похожа на своего отца. Мы с ней декламировали Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулину, Гумилева, Цветаеву. Она одобрила мою идею написания сценария и решила всячески мне в этом помогать. Мы с американским писателем Денном Пикоком написали сценарий за 9 месяцев. К тому времени Александра Львовна отправила рекомендательное письмо в Голливуд и меня пригласили к мистеру Обри (президенту киностудии). На следующий день он открыл передо мной шкаф, показав гору бумаги: «Все это сценарии, но такого я еще не читал», — сказал он. Но следующие слова повергли меня в шок. Оказалось, что Голливуд не имел права экранизировать русскую классику без резолюции Министерства культуры и Союза писателей России. Тут я окончательно понял, что у советской номенклатуры очень длинные руки, которые достали меня и за океаном.
— И вы расстались с идеей реализовать себя в киноискусстве?
— Ни в коем случае! Как-то в Москве мне подарили пластинку с музыкальным исполнением певца Алеши Димитревича и Юла Бриннера. Позже, во Франции, я взял в руки гитару и спел в дуэте с Димитревичем знакомый репертуар. С этого началась моя вокальная карьера. Спустя несколько лет Бриннер услышал, как я дублировал его на русском в «Великолепной семерке», и потребовал, чтобы на следующий же день ему организовали встречу со мной, ведь сам Юл был русским, притом княжеского происхождения. Мы познакомились и начали работать вместе в театре и на телевидении. А знакомство с Дюком Эллингтоном стало новой страницей в моей жизни. Его племянник написал музыку к мюзиклу о Пушкине, а меня попросили написать либретто, лейтмотив и хоралы. За этим последовало музыкальное оформление спектакля «Дядя Ваня», который поставил ведущий сегодня американский режиссер Майкл Никлс (Пешковский) в театре на Бродвее «Жозефин Лавин». Там же мы познакомились и начали работать с греческой актрисой Иреной Папас в спектакле «Медея». Больше всего довелось играть на немецкой сцене и в кино, за что и наградили званием народного артиста Германии. В 98-м я ушел на пенсию и перебрался жить во Флориду.
— Вы застали гигантскую киноиндустрию Голливуда прошлых лет. Что изменилось с тех пор?
— Школы, созданной Михаилом Чеховым, представителями которой были Энтони Куин, Марлон Брандо, Элизабет Тейлор и многие другие, больше нет. С отсутствием внутренней культуры и почтения Мельпомены исчезла цитадель, именуемая Голливудом. Лет 70 назад техника была слабая, сценарии очень рельефны, образы были выразительны, а актерская нагрузка была решающей. Подход был совершенно другой. Если у Роберта Тейлора были узкие плечи, студия работала с ним 6 месяцев, наращивая их тренировками, и добилась-таки своего — они выросли у него на три сантиметра. Сегодня поставлена цель — как можно быстрее делать деньги.
— Цель вашего приезда на родину — исторический фильм о Грузии. Расскажите о нем подробнее…
— Это будет историческое полотно, рассказывающее о царице Кетеван и святой Нино. Будущий фильм — картина религиозного плана, поэтому я обратился за благословением к Патриарху Грузии. Он одобрил идею и стал главным консультантом. Съемки будут натуральными, т.е. будут проходить там, где и происходили действия, — весь путь, который прошла Нино. На главные роли, как посоветовал наш Патриарх Илиа Второй, нужно искать типажи в районах. Но в таком случае непрофессионализм актрисы придется восполнить операторским мастерством. Фильм будет сниматься на английском языке для доступности мировому зрителю. Одна из версий будет на грузинском языке, разговорный текст сведен до минимума. Когда обращаешься к Библии, создается впечатление, будто она написана очень хорошим сценаристом, так визуально точно описаны сцены. Проделана колоссальная работа по сбору материалов из различных источников, сейчас жду согласия продюсера на картину. Я уверен, что сегодня моей стране, как никогда, нужна эта тема. У американцев есть пословица «Опыт — это все». А он у меня грандиозный! Моя роль заключается в том, чтобы использовать этот опыт в святой теме. Тогда смысл моей жизни оправдан, а все остальное — разговор на лужайке.

Екатерина МАКАРИДЗЕ Аиф Тбилиси 2005 г.