Сидят,  Агаширов, Саид Габиев, Ждиндаров Магомед, Раджабов Амархан. Стоят Ахмед Алиев, Магомед Юнусов, Давуд ИбрагимовБаку 1912 год 

Лакская сессия на первом съезде союза писателей дагестана

До 1928 года чеченский народ, как и многие другие народы царской России, не имел своего профессиональноготеатра. Вся духовная культура, по существу, концентрировалась главным образом в богатом устном народномтворчестве.



В начале 20-х годов XX века сложились благоприятные условия для развития культуры народа. Важнейшейзадачей было создание чеченской массовой письменности, уже в 1923 году в газетах начали печататься стихи,рассказы, очерки. И вполне закономерным явлением на этом фоне было появление в молодой чеченскойлитературе драматургии. В Чечне организовываются самодеятельные кружки, которые дают толчоквозникновению и развитию драматической литературы.

Первый постоянно действующий драматический кружок в Чечне был организован в 1928 году большимлюбителем сцены Магомедом Яндаровым из слушателей областных курсов низовых работников. В помещениикурсов была устроена примитивная сцена, здесь М. Яндаров репетировал с самодеятельными артистами своипьесы, а также пьесы драматургов Д. Шерипова, И. Эльдарханова, С. Бадуева. Кружок примерно два раза в месяцпоказывал спектакль. В то время М. Яндарову помогали Д. Шерипов, Н. Мосиенко и другие энтузиасты.

1 мая 1931 года на базе этого драматического кружка была открыта студия Чеченского национального театра,первым директором которой стал М. Яндаров. В студию было набрано 45 человек, в основном из художественнойсамодеятельности, из них 9 женщин. Как бы ни смотрели на это сегодня, по тому времени это была целаяреволюция: впервые в истории Чечни женщина выступала вместе с мужчиной на сцене театра. Многие изстудийцев оставались неграмотными, большинство - малограмотными. Они почти не знали русского языка,поэтому для них была разработана специальная программа, рассчитанная на два года. Кроме основных занятийпо искусству, студийцы изучали национальный вопрос, вопросы государственного строительства и другие.

Одновременно студийцы продолжали выступать со спектаклями в районах Чечни и в городе Грозном.Национальный театр-студия с самого начала своей творческой деятельности самым тесным образом связал себя сзадачами обновляющейся жизни в Чечне.

Театр сразу же завоевал широкую популярность. В одном из номеров за 1933 год газета "Известия" писала одеятельности чеченского театра: "Театр работает чрезвычайно напряженно: выезжая для постановки в аулы, онпродолжает оставаться студией, обучающей актеров грамоте и театральному мастерству. Ищет пути показазрелища без боковых декораций, мешающих зрителю, он пытается приспособиться к условиям аула, когда негдепоставить подмостки и негде поставить зрителей. И уже в аулах молодежь, девушки приходят к актрисам испрашивают, как им уйти из аула и попасть в театр. Они решаются на это, не боясь проклятий своих матерей".

В газете "Грозненский рабочий" 25 июня 1933 года сообщалось: "Театр разъезжал по аулам. Сегодня его виделина верхнем Тереке, через неделю он спустился к Старому-Юрту, а через две - играл где-нибудь в предгорнойШалинской зоне...

На спектакли стекалось большое количество зрителей, гораздо больше, чем могут вместить небольшие аульныешколы. Они располагаются во всех положениях: сидя на полу, стоя, на скамейках, поддерживая друг друга наплечах. Такой тяги к театру, тяги к культурному зрелищу не увидеть нигде".

15 июля 1933 года в торжественной обстановке студийцы чеченского театра показали свой дипломный спектакльпо пьесе С. Бадуева "Красная крепость", посвященный событиям гражданской войны в Чечне.

С того дня студия стала называться Чеченским государственным драматическим театром. Студию окончило 23человека. Среди них Асет Исаева, Шамсуддин Кагерманов, Баудин Эльмурзаев, Асет Ташухаджиева, ИсмаилИбрагимов, Тута Алхазов, Вера Ткачева и другие. Некоторые из первых актеров национального театра допоследнего времени выступали на его сцене: заслуженные и народные артистки республики Т. Алиева, А.Ташухаджиева, З. Исакова и многие другие.

Вместе с театром развивалась драматургия. Выдающаяся роль в развитии театра и национальной драматургиипринадлежит основоположнику чеченской советской литературы Сайду Бадуеву. Вся его творческаядеятельность с момента зарождения студии была тесно связана с театром и его коллективом. Собственно говоря,театр жил на его пьесах. Менее чем за десять лет творческой деятельности С. Бадуев создал 15 оригинальныхпьес. Национальный театр испытывал большие затруднения в создании репертуара из-за отсутствияпроизведений своих драматургов. Бадуев в этом отношении оказывал незаменимую помощь: писал пьесы всехжанров, разрабатывая многие актуальные проблемы жизни народа, его прошлой истории и современности. Егоперу принадлежат такие сценические произведения, как "Закон отцов", "Горы меняются", "Красная крепость" идругие. Классической стала пьеса "Петимат", которая до последнего времени не сходила со сцены национальноготеатра.

С объединением в 1934 году Чеченской и Ингушской областей в единую область театр стал называться Чечено-Ингушским, хотя пьесы на его сцене шли только на чеченском языке.

В развитии чеченской литературы большую роль сыграла русская литература, что выражается в творческомосвоении ее богатого опыта как путем знакомства с оригинальной литературой, так и переводами на роднойязык.

Значительная роль в становлении Чеченского театра принадлежит братской Грузии. В 1934 году Грузинский ЦИК и Чеченский облисполком заключили договор, по которому старейший грузинский академический театр имениШота Руставели взял шефство над молодым, начинающим творческий путь коллективом Чечено-Ингушскогодраматического театра. В порядке шефской помощи из Тбилиси в Грозный был командирован талантливыйтеатральный работник Арчил Чхартишвили, позже народный артист Грузинской ССР, главный режиссер театраимени Шота Руставели.

А. Чхартишвили пришел на должность художественного руководителя и сделал очень много для его становления.Тогда же театр имени Ш. Руставели открыл специальную студию для подготовки творческих сил Чечено-Ингушского театра, которую к маю месяцу 1936 года окончили 19 человек.

На сцене национального театра зритель имел возможность познакомиться не только с национальнойдраматургией, но и с мировой классикой, пьесами драматургов многих народов бывшего СССР.

На чеченский язык были переведены такие пьесы, как "Овечий источник" Лопе де Вега, "Коварство и любовь"Шиллера, "Слуга двух господ" Гольдони, "Лекарь поневоле" Мольера, "Женитьба" Гоголя, "Платон Кречет"Корнейчука, "Горцы" Фатуева, "Храбрый Кикила" Тамрекели и Нахуцрашвили и другие. Причем переводные пьесыпользовались огромным вниманием у зрителя. Таким образом, шло приобщение горца к лучшим достиженияммировой драматургии.

Появились истинные энтузиасты национального театра, оказывавшие ему всяческую помощь. В разные годы внациональном театре работали А.А.Туганов (художественный руководитель), Мамед Алили (режиссер), Л.А.Леонов (балетмейстер), художники Ираклий Гамрекели, Э.А. Бернгард, композиторы Г. Мепурнов и А.А.Александров, режиссеры В.Э.Вайнштейн и М.Г.Минаев, народный артист СССР В.В.Меркурьев и многие другие.

От спектакля к спектаклю росло сценическое мастерство актеров, раскрывались их творческие возможности. В 1937 году в театр пришел первый режиссер-чеченец с высшим специальным образованием. Это был молодойвыпускник ГИТИСа Гарун Батукаев. Приход в театр режиссера, знающего язык, быт, традиции народа,культурный уровень и запросы зрителя, имел большое значение. Вскоре это сказалось на качестве спектаклей.

Журнал "Театр" писал: "Приезжая в Грозный, неожиданно увлекаешься блистательным спектаклем "ХрабрыйКикила" в Чечено-Ингушском национальном театре. Спектакль, поставленный режиссером Гарун аль-РааждБатукаевым, пленяет как красивая песенка, и недаром он так популярен далеко за пределами города, в горныхаулах республики." (Театр. 1940, N8, с. 79)

Знаменательным событием в жизни национального театра явилось открытие в 1938 году Чечено-Ингушскойтеатральной студии при ГИТИСе.

В 1940 году Т.Батукаеву, В.Вайнштейну, Б.Ильясову, О.Горчханову, Я.Зубайраеву, И.Ибрагимову было присвоенопочетное звание заслуженных артистов ЧИАССР. Позже некоторые актеры стали народными артистамиреспублики.

Серьезным экзаменом на творческую зрелость театра и драматургии стала Великая Отечественная война 1941-1945 годов. Чечено-Ингушский театр немедленно перестроился на военный лад, поставив себя на службусправедливой борьбе народа с фашистскими захватчиками.

Национальный театр находился на казарменном положении. Из творческого коллектива было организовано трибригады по художественному обслуживанию митингов, собраний в клубах, на избирательных участках, ввойсковых частях и госпиталях. В составе бригад были ведущие артисты театра, филармоний, государственногоансамбля песни и танца, такие мастера сцены, как М. Эсамбаев, А. Хамидов, Я. Зубайраев, Т. Алиева, А. Исаева, А.Садыков, В. Дакашев и другие. В программах бригад - скетчи, антифашистские стихи, песни и пляски.

Артистические бригады дали несколько сот спектаклей и концертов для трудящихся республики, в действующейармии, в отдаленных горных аулах, порой перетаскивая свой театральный реквизит на собственных спинах. Всеработали с исключительной активностью. Популярность театра была огромной. Так, с 15 июля по 10 августа 1941года бригады артистов дали пятьдесят три концерта, обслужив более тринадцати тысяч человек.

Театр также успевал выступать с концертами, сборы от которых были переданы на постройку эскадрильи"Советский артист" и в пользу военных госпиталей. Многие актеры театра ушли на фронт и погибли в борьбе сфашизмом.

Второе рождение пережил театр в конце пятидесятых годов, после восстановления автономии народа и еговозвращения на родину. В него вернулись старые актеры, росшие вместе с ним с первых лет зарождения, их рядыпополнила талантливая высокообразованная, культурная молодежь, многие из которой окончили национальнуюстудию Ленинградского театрального института имени А. Островского.

Вместе с такими известными актерами, как Я.Зубайраев, А.Хамидов, А.Исаева, Х.Мустапасва и другими, в театрерука об руку стали работать молодые таланты А.Дениев, З.Багалова, Ю.Идаев, Д.Омаев и многие другие.

В 1974 году в театр влилось новое поколение актеров - выпускники Чечено-Ингушской студии ГИТИСа Х.Азаев, З.Радуева, А.Джамаев и другие. Состоялись выпуски актеров для национального театра в других известных вузахстраны.

Как замечательные мастера своего дела зарекомендовали себя режиссеры М.Солцаев, Р.Хакишев.

В то же время значительные успехи делает и чеченская драматургия. Не сходят со сцены пьесы "АсланбекШерипов" Х.Ошаева, "Бож-Али" А.Хамидова, пьесы У.Ахмадова, С.Гацаева.

Пьеса А.Хамидова "Бож-Али" была переведена на многие языки и поставлена в республиках бывшего СССР.

На сцене Чеченского драматического театра увидели свет рампы пьесы ингушских, русских, азербайджанских,дагестанских, грузинских, осетинских, узбекских и других авторов.

Заметным явлением в чеченском сценическом искусстве стали пьесы мировой классики - "Отелло" и "Ромео иДжульетта" В.Шекспира, "Кровавая свадьба" Г.Лорки, мастерски поставленные М.Солцаевым, Р.Хакишевым иблестяще сыгранные актерами театра.

Дружный, талантливый коллектив театра и сегодня в движении. Идет обновление репертуара, устанавливаютсясвязи с молодыми драматургами. Театр уверенно выходит из кризиса, вызванного ломкой общественныхотношений, вхождением в рыночные отношения.

А. Айдаев, Ю. Айдаев

Танец является одним из самых древних видов искусства. Танцующий колдун, подражающий оленю, на стене пеще­ры Ласко во Франции был нарисован почти 20 тысяч лет назад. Древнейший танец, так же как и пантомима, рожда­ется из магического ритуала.

Вряд ли можно согласиться с мнением, что изначально танец существовал в синкретическом единстве с поэзией и музыкой (Мир художественной культуры. СПб., 2004. С. 218). Танцевальное искусство, что, в общем, подтверждается археологическими материалами, существует уже в эпоху верхнего палеолита, задолго до появления поэзии и музыки. В глубокой древности танец сопровождает практически всю жизнь человека: от рождения до смерти. С ритуального танца начинался трудовой день человека. Перед охотой древние люди имитировали весь процесс охоты для того, чтобы она была удачной. С ритуального танца, а позже и песни они начинали весной земледельческие работы.

Танцем являются камлание шамана, магические обряды колдунов, медитация суфийских дервишей. С помощью танца и пантомимы люди рассказывали о происшедших событиях, о своих пережива­ниях и чувствах. Можно говорить об изна­чальном синкретизме пантомимы и тан­ца. Древний танец рождается из пантоми­мы, из подражания животным, природной стихии. Хотя танец и пантомима уже суще­ствуют как разные жанры искусства, все равно пантомима остается важным эле­ментом танца, особенно традиционного.

Синкретизм танца, музыки и поэзии рождается значительно позже, в то вре­мя, когда основной функцией танцеваль­ного искусства становится эстетическая, а магия и ритуал отходят на второй план. В танцевальной культуре некоторых народов этот синкретизм сохранился в первоздан­ном виде, например, в традиционном ин­дийском танце исполнитель должен сле­довать с большой точностью музыкальной ритмике и сюжету песни.

Чеченская танцевальная культу­ра восходит к глубокой архаике. Культо­вые бронзовые статуэтки III тысячелетия до нашей эры, найденные на территории Чечни, так же как и изображения стили­зованных человеческих фигур на камнях древних построек, могут дать представ­ление о некоторых элементах ритуальных танцев чеченцев. Металлические изваяния мужских фигур, стоящих на носках (ср. че­ченский мужской танец на носках), обна­ружены в материалах кобанской археоло­гической культуры.

По всей видимости, стилистика ков­ровых узоров также может содержать в себе информацию о рисунке чеченского танца — и женского, и мужского.

Самая ранняя письменная информа­ция о характере чеченского танца содер­жится в материалах европейских путеше­ственников XVIIIвека. По описанию графа Я.Потоцкого, «...когда все жители деревни соберутся вместе, они садятся в большой круг, поют и вызывают молодых танцоров звуками гобоев, волынок и флейты, чтобы они показали свою ловкость в честь это­го дня. Танцы сопровождаются атлетиче­скими упражнениями — «они один за дру­гим совершают различные опасные прыж­ки и бросают друг друга». Потом танцоры подают друг другу руки, поют и танцуют в длинных рядах. Они часто ловко развер­тывают круг, открывают, закрывают его и заканчивают плясать теми же прыжками, какими начинали танцы» (Аталиков В.Т. Вайнахи в XVIII веке по извести­ям европейских авторов // История и этногра­фия и культура народов Северного Кавказа. Ор­джоникидзе, 1981. С. 124.).

Таким образом, вопреки общеприня­тому мнению об отсутствии групповых или коллективных танцев у чеченцев до появ­ления ансамбля народного танца и песни, эта информация свидетельствует не толь­ко об их существовании в более древние времена, но также и об акробатическом и гимнастическом компонентах.

Об архаичности и связях народно­го танца с охотничьим ритуалом говорят и названия его элементов или вариантов: «ча болар — поступь медведя», «ка болар — поступь барана», «сай болар — поступь оле­ня». И медведь, и баран, и олень считались священными у чеченцев и, по всей види­мости, в более древнее время были тотем­ными животными.

Каменное изваяние головы бара­на встречается на фасаде жилой башни в Химое на востоке Чечни, на стене бое­вой башни на горе Бекхайла у селения Кокадой в Аргунском ущелье, на фаса­де склепа-святилища в Тертие на западе. Медведь в чеченской мифологии высту­пает как существо, наделенное не только огромной физической силой, но и челове­ческим разумом. Стилизованное изобра­жение оленя часто встречается на камнях архитектурных построек в различных рай­онах Чечни, где оно выполняло функцию оберега. Все это подтверждает глубокую архаичность чеченского народного танца, его связь с охотничьими и магическими ритуальными танцами.

Рисунок и пластика коллективных и парных танцев чеченцев указывают на их былую связь с культом солнца. Магия кру­га, которая наблюдается в символике де­кора кобанской, а позже аланской ке­рамики и средневековых петроглифов, довольно ясно прослеживается в чеченс­ком танце.

По количеству участников чеченские танцы делятся на коллективные, парные и индивидуальные. Коллективные и инди­видуальные танцы могут быть женскими и мужскими. Коллективные народные танцы, по мнению С.-М.Хасиева, исполнялись че­тырьмя, шестью, восемью парами, то есть четным количеством пар, и их построение напоминало классическую свастику. Они были связаны с культом солнца и различ­ными земледельческими культами.

Кроме того, чеченский народный та­нец делится на различные жанры, специ­фика которых связана с их истоками, осо­бенностями среды, в которой они возни­кают, их смысловой наполненностью. Это обрядовые танцы (свадебные, танец, ис­полняемый во время обряда вызывания дождя, и т.д.), профессиональные (воин­ские, пастушеские и т.д.), праздничные, ритуальные (религиозные).

Парный танец (танец мужчины и жен­щины) имеет ритуальный характер и, по мнению исследователей, связан с космого­ническими представлениями чеченцев, пре­жде всего с культом солнца. В чеченском мифе «Как возникли солнце, луна и звез­ды» рассказывается о том, что «один иску­сный кузнец послал к прекрасной девушке сватов, не зная, что она его сестра. После ее отказа он взял золотую головешку и отпра­вился к ней. Увидев его, девушка бросилась бежать. Он бежал за ней до тех пор, пока оба они не погибли. Искры от головешки превра­тились в звезды, от сестры осталось сияние, от брата — головешка. Они превратились в луну и солнце. И до сегодняшнего дня солн­це не может догнать луну». И движение муж­чины за женщиной по кругу — это движение солнца (мужчины) и луны (женщины). При этом элементы чеченского танца отражены в солярной символике, изображенной на пояс­ных пряжках VI—Vвеков до нашей эры. Из­ломанная линия — земная твердь (По представлениям чеченцев, солнце утром выходило из моря и вечером в него погружа­лось) (море), крылатые диски по сторонам — солнце при восходе и закате, центральный диск име­ет крылья, максимально поднятые вверх, — солнце в зените.

Положение рук мужчины, разведен­ных в стороны в виде креста, означа­ло солнце на восходе и закате. Положе­ние рук мужчины, когда он сгибает руку, держа кисть у груди, а другую отставля­ет в сторону, соответствует изображению свастики, означающему солнце в движе­нии. Став на носки ног и вскинув руки над головой, мужчина изображает солнце в зените. Элемент танца с обхватом талии партнерши без прикосновения к ее телу — затмение луны.

Интересную и вполне обоснованную интерпретацию рисунку чеченского парно­го танца дает известный чеченский этнолог Саид-Магомед Хасиев (Хасиев С.-М. Тесей // Рукопись). По его мнению, чеченский парный танец — «хелхар» — из­начально был ритуальным и имеет мифо­логические истоки. Он связан с мифом о лабиринте и восходит к дотесеевскому (Тесей — древнегреческий мифологический герой)периоду. Как ритуальное действо хелхар имеет свой жестко оформленный рисунок, который напоминает лабиринт.

Ряды девушек и юношей, сидящих ли­цом друг к другу, образуют квадрат или прямоугольник, при этом тамады девушек и юношей сидят в противоположных его углах. Девушка и юноша начинают танец от «своего» тамады и поэтому им прихо­дится придерживаться прямой диагонали, постепенно сужая круг, пока не встретят­ся в центре. В этот прямоугольник и впи­сан лабиринт.

Танец делится на сюжетные составля­ющие:

вступление или разыгрывание мифо­логемы лабиринта и нити Ариадны,

«хелхар»

завершение.

Вступление — вход древнегреческо­го мифического героя Тесея в лабиринт. До встречи в центре лабиринта ни парень, ни девушка не поднимают рук. Причем встречаются они не лицом к лицу, а левы­ми плечами друг к другу. Юноша повора­чивается на 180 градусов левым плечом вперед, встает на носки и вытягивает пра­вую руку по туловищу вертикально вверх. По сути дела, он в этот момент перестает быть человеком и становится «богом». Де­вушка в это время делает полукруг пра­вым плечом вперед вокруг юноши, кото­рый, стоя на носках с вытянутой вверх ру­кой, поворачивается за ней на 180 градусов. С этого момента и начинается разво­рачивание лабиринта, только в обратную сторону.

После разворачивания лабиринта юноша и девушка приходят не к изначаль­ным точкам, откуда они начали танец, т.е. не к «своим» тамадам. Девушка останав­ливается уже перед тамадой мужского, а юноша — перед тамадой женского ряда.

Действительно, лабиринт является од­ним из самых распространенных символов у чеченцев, он встречается на изделиях кобанской керамики, на камнях средневеко­вых построек. Один из основных смыслов этого древнего символа — это очищение через обряд инициации. Возможно, что парный танец, рисунок которого напоми­нает лабиринт, исполнялся юношами и де­вушками во время инициации — посвяще­ния во взрослую жизнь.

Не менее известным и популярным символом у чеченцев является и класси­ческая свастика. Она встречается на изде­лиях кобанской археологической культуры, аланских амулетах, на камнях средневеко­вых построек во всех районах горной Чеч­ни. Изначально она связана с земледе­льческими культами и является символом вечности, универсальным оберегом. И ее отражение в рисунке чеченского народно­го танца вполне закономерно.

Довольно интересными и своеобраз­ными были обрядовые танцы чеченцев — по сути дела, это были не просто танцы, а костюмированное и театрализованное представление. Прежде всего это относит­ся к свадебным танцам. Еще в недавнем прошлом свадебные танцы чеченцев были очень разнообразными: обязательным был танец отца и матери жениха, друга жениха, тамады свадебного застолья, на свадьбе также исполнялись различные шутливые танцы, которые развлекали гостей.

Воинские танцы исполнялись еще в Средневековье перед боем, а позднее во время военно-спортивных игрищ, которые проводились в Чечне ежегодно во время языческих праздников. В различных райо­нах горной Чечни сохранилось множество топонимов, связанных с местами, где про­водились военно-спортивные игры: «Нах ловзача», «Нах ловша» (Сулейманов А. Топонимия Чечни. С. 122.181Там же С. 44). Воинские танцы исполнялись в полном военном снаряже­нии, с обнаженным оружием.

Согласно фольклорным источникам, в доисламское время у чеченцев существо­вал воинский танец «чагаран хелхар — та­нец кольца», который исполнялся вои­нами перед вступлением в бой. Воины с обнаженным оружием становились в круг и пели воинственные песни, затем начина­ли движение по кругу, постепенно уско­ряя его и входя в исступленное состояние и экстаз. Вдохновленные единством духа и ритмом танца, они, не ощущая ни страха, ни боли, вступали в бой.

Но помимо этого, целью исполнения воинских танцев были совершенствова­ние навыков владения холодным оружием, координирование совместных действий в бою, военно-спортивная подготовка. При этом они содержали множество акробати­ческих и гимнастических элементов.

Пастушеские танцы были достаточно демократичными и исполнялись в более свободной манере. Непременными атри­бутами их были мохнатая шапка из овечь­ей шкуры, бурка и пастушеский посох. Они включали в себя акробатические элементы, которые исполнялись с посохом.

Свадебные танцы должны были ис­полняться в торжественной, сдержанной и аристократической манере, хотя могли со­держать и комические элементы.

Для чеченской танцевальной культу­ры была характерна и танцевальная паро­дия — так называемые шуточные танцы. Наиболее известным является «Шуточ­ный танец старика», который начинается в очень медленном темпе. В начале тан­ца мы видим старого, сгорбленного человека с палкой, который еле передвигает ноги, но темп музыки постепенно ускоря­ется, старик забывает о своем возрасте и болезнях и, бросив свою палку, пускает­ся в стремительный пляс. Но внезапно по­чувствовав острую боль в пояснице, он ос­танавливается, и танец завершается в том же темпе, в каком начинался.

Такого же типа характерный танец встречается и в женском варианте. Шу­точные танцы представляли на различных праздниках, свадьбах, для того чтобы раз­влечь гостей. Они исполнялись в доволь­но свободной манере, и движения тан­цора ограничивались только правилами приличия. Чеченскому народному танцу вообще были присущи торжественность, аристократизм, отточенность движений, а танцору — чувство собственного досто­инства, уважение и подчеркнутое внима­ние к партнерше.

У чеченцев существовал особый тан­цевальный этикет, нарушение которого могло иметь не только моральные послед­ствия. Танец начинал мужчина, завершала его женщина. Мужчина в парном танце не имел права первым покидать танцеваль­ный круг, потому что это могло быть оце­нено как неуважение к женщине. Мужчина не имел права в танце прикасаться к жен­щине, даже если это была его родственни­ца. Движения мужчины и женщины в на­родном танце были достаточно жестко регламентированы, за исключением тан­цевальных пародий. Они оба должны были ровно и прямо держать стан. И если пла­стика женского танца выражалась в дви­жении рук, плеч, то экспрессия мужско­го танца должна была быть сдержанной, чувствоваться, но не проявляться прямо. Мужчина мог дать волю своим эмоциям лишь на короткий миг, в апогее, который приходился на середину танца и назывался у чеченцев «бухь бог1ар». Это был момент, когда танцор вставал на носки.

Парный танец является древнейшим танцем мужчины и женщины и, как было сказано выше, связан с космогоническими представлениями чеченцев, культом солн­ца и плодородия.

По мнению С.-М.Хасиева, начало этой традиции уходит в глубокую древность, по крайней мере в эпоху поздней бронзы и раннего железа, что подтверждается мате­риалами кобанской археологической куль­туры. Согласно фольклорным источникам, в прежние времена на различных праздни­ках и игрищах, при состязании танцоров им на пояс вешали альчики на определенном расстоянии друг от друга. Выигравшим считался тот танцор, у которого альчики во время танца не соприкоснулись друг с дру­гом. Какие бы па ни выделывал танцор но­гами, стан он должен был держать прямо.

Индивидуальный мужской танец у че­ченцев был также очень развит. Он содер­жал большое количество акробатических и гимнастических элементов и, по сути дела, был состязанием не только в пласти­ке, но и силе, ловкости, мужестве. Древние танцевальные традиции рождали танцо­ров, имена которых передавались в тече­ние веков из уст в уста. Величайшим че­ченским танцором был Махмуд Эсамбаев, который благодаря своему необычайному таланту приобрел всемирную славу.

Одаренный от природы необыкновен­ной выразительной пластикой тела, высо­ким ростом, совершенным музыкальным слухом, феноменальной памятью, Махмуд танцевал с ранних лет. В пятнадцать лет он был уже солистом Чечено-Ингушского го­сударственного ансамбля песни и танца, а через четыре года — Пятигорской оперет­ты. К двадцати годам он и прекрасно ис­полнял народные танцы, и владел основа­ми профессионального балета.

В годы депортации он танцевал в Кир­гизском театре оперы и балета, где ис­полнял главные партии в балетах — «Ле­бединое озеро», «Бахчисарайский фон­тан», «Спящая красавица», а также в пер­вых киргизских национальных балетных спектаклях.

После возвращения на родину Махмуд Эсамбаев, к тому времени солист Чечено-Ингушской государственной филармонии, покинул классический балет и обратился к танцевальному искусству народов мира. Его первыми танцевальными постанов­ками были индийский ритуальный танец «Золотой бог», испанский танец «Лякор­рида», таджикский «Танец с ножами».

Со своей танцевальной программой танцор выступал не только в Чечено-Ин­гушетии, но и в Москве и в других горо­дах России. В 1959 году он в составе труп­пы «Звезды советского балета» совершил гастрольные поездки во Францию, Южную Америку. Его выступления имели огром­ный успех у зрителей. При этом великий танцор в ходе гастролей изучал местные танцы и сразу же исполнял их. Легендар­ным стал в исполнении Махмуда бразиль­ский танец «Макумба». После гастролей, которые принесли ему всемирную славу и известность, Эсамбаев создал собствен­ную труппу и с программой «Танцы наро­дов мира» объездил не только всю Россию, но и весь мир. Успех его выступлений был ошеломляющим — его называли чародеем танца, гением, легендой XX века.

Большой вклад в развитие чеченской культуры внес и Дикалу Музакаев, солист, а затем руководитель ансамбля «Вайнах», который проявил себя и как талан­тливый танцор и балетмейстер, и как пре­красный организатор. Интерес к культуре, к чеченскому танцу у Дикалу проявился очень рано. В совсем юном возрасте, бу­дучи студентом, он принимает участие в спектакле Чеченского драматического те­атра им. Х.Нурадилова «Песни вайнахов». В 1978 году он становится солистом го­сударственного ансамбля танца «Вайнах». Во время срочной службы в армии Дикалу был солистом ансамбля песни и танца Северокавказского военного округа, где впервые проявил себя как хореограф.

В 1982 году Дикалу Музакаев посту­пил на отделение хореографии Московского института культуры. После окончания учебы он вернулся в ансамбль «Вайнах» в качестве балетмейстера и танцора. В 2001 году Дикалу стал художественным руко­водителем государственного ансамбля танца «Вайнах». Сегодня народный артист России Дикалу Музакаев является мини­стром культуры Чеченской Республики.

Древняя танцевальная культура чеченс­кого народа получила новый импульс и но­вый вектор развития в творчестве государс­твенных и самодеятельных ансамблей танца.

Чечено-Ингушский государственный ансамбль песни и танца был образован в 1939 году. У его истоков стоят известные деятели чеченской культуры: Ваха Татаев, министр культуры республики, драматург Абдула Хамидов, выдающиеся танцовщи­ки Султан Чагаев, Сагари Ибрагимов, Мах­муд Тахаев, Магомед Гичибаев, Султан Аб-дулсаламов, Бака Абубакаров, Ваха Дакашев, Андарбек Садыков, Гелани Юсупов. В составе ансамбля было две группы: танце­вальная и вокальная. Вначале его реперту­ар состоял из пяти народных напевов, ис­полнявшихся хором и оркестром, и не­скольких народных танцев. Дечиг-пондур, трехструнный музыкальный инструмент, был основным инструментом оркестро­вой группы ансамбля.

По мере творческого роста и расши­рения опыта солистов ансамбля его ре­пертуар значительно расширился. В нем появились песни на русском и ингушском языках, танцы народов Кавказа и России.

Во время первой гастрольной поездки в Москву в 1940 году в программу концер­та входили чеченские народные танцы и танцы народов СССР: «Урус-Мартановская лезгинка», «Месиш», «Чеченская лезгинка», «Шуточный чеченский танец», а также «Ин­гушская лезгинка», «Осетинская лезгинка», «Армянский танец», «Пляска крымских та­тар», «Кавалерийская пляска». Вокальная группа ансамбля исполняла чеченские и русские народные песни: «Не буди меня», «Месиш», «Асет», «Калинка».

Во время депортации ансамбль пре­кратил свое существование и вновь был воссоздан в конце 50-х годов в Алма-Ате. Художественным руководителем ансамбля песни и танца ЧИАССР был назначен Н.Халебский, балетмейстером — талантли­вый танцовщик Гелани Юсупов. После это­го начался активный творческий процесс. В короткие сроки была подготовлена инте­ресная и разнообразная концертная про­грамма. В мае 1957 года был первый кон­церт в Грозном, который прошел с огром­ным успехом. Большой вклад в дело вос­становления и дальнейшего творческого развития ансамбля и танцевального искус­ства чеченского народа внесли Отари Мунджишвили и Георгий Дзыба. Абазинец Георгией Дзыба — талантливый танцовщик, прекрасный балетмейстер — создал гени­альные хореографические постановки на основе чеченского фольклора, сумел пока­зать средствами пластики характер и мане­ру чеченского танца, поднять нашу танце­вальную культуру на высокий уровень. Хо­реографическая композиция «Под небом вайнахов» в его постановке до сих пор яв­ляется одной из лучших работ в програм­ме ансамбля.

Благодаря своему педагогическому таланту Отари Мунджишвили сумел вос­питать прекрасных танцовщиков, балет­мейстеров, деятелей культуры и искусства Чечено-Ингушетии.

С 1969 по 1994 год художественным руководителем ансамбля был Топа Элимбаев — прекрасный организатор, умелый руководитель, автор многих хореографи­ческих постановок. По его инициативе го­сударственный ансамбль песни и танца был переименован в ансамбль «Вайнах». В этот период в ансамбле появилось много та­лантливой творческой молодежи: К.Раисов, Т.Синявская, М.Дидигов, М.Худаев, А.Мухам­медов, И.Асхабов, С.Идрисов.

Вместе с лучшими профессиональны­ми коллективами страны ансамбль прини­мал участие во многих Всесоюзных и Всероссийских фестивалях, с успехом гастро­лировал по всему Советскому Союзу.

Свою лепту в творческое развитие ан­самбля внесли композитор Зайнди Чергизбиев, молодой балетмейстер, выпускник Московского Государственного универси­тета культуры и искусства Дикалу Музакаев, Докку Мальцагов, Александр Петров, Элимхан Хайдаров, народные артистки Че­ченской Республики Асет Асхабова и Тама­ра Дидигова, Магомед Идигов, Майрбек Худаев, Казбек Арсаханов, Лидия Айдамирова, Рамзан Ахмадов, Адаш Мамадаев, Магомет Макаев, Апти Гантамиров, Рамзан Абазов, Турко Хасимиков, Гапур Темирхажиев.

В связи с военными событиями на тер­ритории республики деятельность ансам­бля была приостановлена в 1999 году. В 2001 году коллектив ансамбля под руко­водством вновь назначенного художествен­ного руководителя, Дикалу Музакаева, при­ступил к восстановлению концертной про­граммы. Ему удалось в короткие сроки на­ладить творческий процесс, обновить про­грамму и осуществить ряд новых постано­вочных работ. В 2002 году ансамбль «Вайнах» выиграл Гран-при на международном фестивале во Франции, а в 2003 году — Гран-при и приз зрительских симпатий на фестивале «Горица—2003» в Италии.

В 2006 году ансамбль под руковод­ством Дикалу Музакаева подготовил но­вую концертную программу «В стра­не вайнахов», в которую вошли одиннад­цать новых авторских постановок. 24 де­кабря 2008 года премьер-министр прави­тельства России В.В.Путин подписал указ о присуждении Дикалу Музакаеву Государ­ственной премии РФ в области культуры за новую программу ансамбля «Вайнах».

В 2008 году ансамбль «Вайнах» дал три концерта в Государственном Кремлевском дворце, а 25 декабря 2008 года — концерт для руководства страны в Андреевском зале Кремля. Сегодня ансамбль «Вайнах» принимает активное участие в возрожде­нии культуры Чеченской Республики, выступает с новыми концертными програм­мами, участвует в международных конкур­сах, совершает гастрольные поездки в го­рода России и мира.

В республике и за ее пределами (в основном в Москве) существует несколько танцевальных ансамблей, которые зани­маются развитием и популяризацией че­ченского народного танца.

Детский танцевальный ансамбль «Зия» был создан в 1999 году по инициативе из­вестного чеченского балетмейстера, на­родного артиста РФ Топы Элимбаева и при финансовой поддержке российского предпринимателя Зии Бажаева. В состав ансамбля входят дети от 6 до 14 лет. Поми­мо чеченцев, в нем танцуют и русские, и ин­гуши, и дети других национальностей. У ан­самбля есть собственный профессиональ­ный оркестр, которым руководит извест­ный композитор и музыкант-виртуоз Рамзан Паскаев. Коллектив успешно выступает на российской и зарубежной сцене и явля­ется лауреатом многих конкурсов.

Детский танцевальный ансамбль «Ловзар» был создан в 1983 году на базе Республиканского Дворца пионеров города Грозного. В связи с драматическими событиями на территории Чечни коллектив ан­самбля вынужден был переехать в Нальчик, а затем в Подмосковье. Руководит ансам­блем Магомед Тахаев — человек, безгра­нично преданный своему делу. Коллектив является лауреатом многих международ­ных конкурсов. В 2003 году он был пригла­шен знаменитым модельером Пьером Карденом к участию в его мюзикле. В послед­нее время юные танцоры большую часть времени проводят в зарубежных гастролях.

Большой вклад в развитие и популя­ризацию чеченской танцевальной культу­ры вносят и другие коллективы, в том чис­ле ансамбль «Даймохк» и Школа искусств имени М.Эсамбаева, которую возглавля­ет известный чеченский танцовщик и ба­летмейстер, заслуженный артист РФ Докку Мальцагов.

КУЛЬТУРА ЧЕЧЕНСКОГО НАРОДА
ЛЕЧА ИЛЬЯСОВ

Музыка является одним из древнейших видов искусства. Она уже в глубокой древности воспринималась как язык человеческой души, чувств и страстей¹⁶⁹. 

Музыка изначально являлась для лю­дей божественным даром, обладала ма­гической, целительной силой. Музыка, со­гласно верованиям древних, заложена в самой природе, в гармоническом созвучии ее составляющих. Она способна не толь­ко услаждать слух прекрасными созвучия­ми, выражать чувства и эмоции людей, но и передавать звуки природных стихий, ин­формацию о происшедших событиях. Так, в чеченской сказке о жестоком князе, при­казавшем залить расплавленным свинцом уста любому, кто принесет весть о гибе­ли его сына, мастер создает трехструнный музыкальный инструмент, мелодия кото­рого и рассказывает отцу о трагической гибели юноши. В этом фольклорном сю­жете проявляется трепетное отношение народа и к музыке, и к музыкальным инс­трументам.

Музыка не только воплощает дух на­рода, она создает, поддерживает его в тра­гические минуты.

Эта мысль особенно торжественно и вдохновенно звучит в чеченском преда­нии об эмире Тимуре и илланче¹⁷⁰. Согласно преданию, в далекие време­на хлынули на чеченскую землю несмет­ные орды врагов во главе с жестоким ца­рем — хромым Тимуром. Огнем и мечом прошлись они по чеченской земле. Упор­но сопротивлялись чеченцы врагу, защищая свою страну и свою свободу, но силы были неравны. Равнинные земли были захвачены врагом, а оставшиеся в живых их жители ушли высоко в горы, к своим собратьям. Пришел полководец к Тимуру и сообщил о том, что страна чеченцев захвачена. И, говорят, спросил тогда жесто­кий завоеватель: «Отняли ли вы у чечен­цев пондур?» — «Нет», — ответил полководец. «Тогда вы их не покорили», — ска­зал ему Тимур.

Музыкальный лад является отраже­нием менталитета этноса, индикатором изменений его духовной и нравственной культуры. Смена основного музыкального лада говорит о глубоких структурных из­менениях в сознании этноса, по сути дела, о рождении нового этноса.

Чеченская народная музыка делится на четыре основные разновидности: инструментальная программная музыка — так называемая «ладуха йиш», маршевая музыка — «дошлойн йиш» (музыка всадни­ков, исполнявшаяся во время передвиже­ния войск), танцевальная — «хелхар йиш», песенная — «йиш» и «илли». Она исполнялась на струнных, смыч­ковых, духовых и ударных инструментах. В XIX веке под влиянием русской музы­кальной культуры появилась гармоника, а позже баян и аккордеон.

Программная инструментальная му­зыка могла исполняться на одном инс­трументе: это мог быть трехструнный дечиг-пондур, адхоку-пондур — смычковый инструмент, зурна, свирель, гармоника, или на нескольких инструментах: дечиг-пондур и адхоку-пондур, дечиг-пондур и свирель, гармоника и дечиг-пондур в со­четании с ударными.

Программная инструментальная му­зыка выражала возвышенные чувства, личные переживания, о чем говорит на­звание народных музыкальных произве­дений: «Тоска по Родине», «Отчий край», «Высокие горы», «Мой Кавказ», «Люби­мой».

Маршевая музыка при передвижении войск исполнялась на духовых и ударных инструментах, помимо этого, существова­ли и песни для исполнения в конном и пе­шем строю, музыкальный размер и ритм которых должны были соответствовать ритму движения.

Нотная запись такого напева была сделана русским офицером И.Клингером в 1847 году в Восточной Чечне, где он на­ходился в плену¹⁷¹. Танцевальная музыка чеченцев была довольно разнообразной по темпу и ме­лодике, что было связано с необычайным богатством чеченской танцевальной куль­туры. В народных танцах мелодия трех­дольного размера, или триоли, сменяется мелодией двудольного размера, или дуо­лями. Часто народные танцевальные ме­лодии, начинающиеся в умеренном или медленном движении, при постепенном ускорении темпа переходят в быстрый, стремительный танец. Оригинальны в тан­цевальных мелодиях неожиданные перемещения сильных долей тактов, как бы нарушающих весь ритмический рисунок танца. Своеобразно звучит смена гармо­ний на слабых долях такта.

В танцевальной чеченской народ­ной музыке часто встречаются перемен­ные размеры, смена шестидольного раз­мера трехдольным или смешанным размером¹⁷².

Песенная культура чеченцев не ме­нее богата и разнообразна. Это и героико­эпические песни — илли, воспевающие подвиги героев, дружбу, верность и лю­бовь, которые исполнялись обычно ре­читативом под аккомпанемент дечиг- пондура, это и назмаш, песни религиоз­ного характера, которые часто исполня­лись а капелла, это и ешарш, песни са­мого различного характера и содержа­ния, узамаш — вокальные импровизации, белхамаш — плачи, различные обрядовые песни.

«Много общего имеют между со­бой лады, строение мелодий и гармони­ческая фактура народной музыки чечен­цев. Основным ладом музыки является дорийский, реже встречаются миксоли­дийский и фригийский. В мелодиях отсутствуют хроматизмы и увеличенные секунды, характерные для музыки других народов Кавказа.

Структура и функциональность на­родных гармоний чеченцев очень своео­бразны и имеют свои характерные осо­бенности.

Тоническое трезвучие дорийского лада — ре-фа-ля — функционально связа­но с неустойчивым трезвучием — до-ми- соль. В этих основных трезвучиях терцо­вый тон иногда замещается его верхним или нижним вспомогательным тоном, т.е. вместо ре-фа-ля — ре-ми-ля или ре­соль-ля, а вместо до-ми-соль — до-ре­соль или до-фа-соль. Эти аккорды звучат в заключениях как неразрешенные задер­жания аккордов терцового построения.

В народе эти аккорды воспринима­ются как устойчивые, они встречаются в опорных местах произведений, и ими часто заканчиваются народные песни или танцы.

Иногда гармония лада расширяется введением третьего аккорда — трезвучия, лежащего секундой выше тонического, в данном случае — ми-соль-си. Такие трез­вучия обычно применяются в кадансовых оборотах.

В чеченской народной музыке встре­чаются и обращения трезвучий с заме­ненным терцовым тоном, такие созвучия являются квартовыми созвучиям. Напри­мер, трезвучие ре-соль-ля в обращении дает квартовое созвучие ля-ре-соль, вме­сто ре-ми-ля — квартовое созвучие ми­ля-ре и т.д.

Созвучия, состоящие из секунды и квинты или из кварты и квинты, мож­но считать также обращениями аккордов квартового, а не терцового построения.

В чеченской народной музыке квар­товые аккорды довольно часто встреча­ются в вокальных и инструментальных произведениях. Например, квартовое созвучие соль­до-фа — обращение до-фа-соль или ре­соль-до — обращение до-ре-соль и т.д.

Интервал кварты, часто встречаю­щийся в народной музыке чеченцев, за­нимает в ней такое же место, как терция в гармонии (классической) терцового пос­троения. В инструментальных и особенно в вокально-хоровых чеченских произведе­ниях часто можно наблюдать параллель­ные квартовые исследования. Кроме того, многие народные песни и танцы оканчива­ются квартой.

Характерной чертой большинства на­родных чеченских мелодий является по­степенное, секвенцеобразное построение в нисходящем движении. То же наблюда­ется и во многих чеченских народных ме­лодиях. Очень часто в народных мелоди­ях чеченцев встречается смена триолей и дуолей. При трехголосном изложении песен и танцев основная мелодия обычно прохо­дит в среднем голосе, она как бы обрам­ляется квинтой, реже секстой в крайних голосах.

Очень характерна своеобразно зву­чащая выдержанная квинта. В народной чеченской музыке часто встречаются пе­ременные размеры. В «Танце Садыкова» дорийский лад сменяется дорийским ла­дом, где вместо до-бекар появляется до- бемоль.

Мелодии многих народных песен на­чинаются восходящим скачком на септи­му. Появление септимы в народной му­зыке чеченцев не является случайным, так как этот интервал заключает край­ние звуки трезвучия квартового построе­ния (то есть две кварты); это лишний раз подтверждает правильность наблюдения, что основой народной чеченской гармо­нии является трезвучие квартового, а не терцового строения.

Для чеченских песен характер­ны остановки на одном из звуков ме­лодии, обычно в начале песни, иногда с форматой»¹⁷³.

Одним из самых древних у чечен­цев является трехструнный инструмент — дечиг-пондур. Он имеет деревянный, вы­долбленный из одного куска дерева кор­пус удлиненной формы с плоской верхней и изогнутой нижней декой. Гриф дечиг- пондура имеет лады, порожками ладов на старинных инструментах служили ве­ревочные или жильные поперечные перевязы на грифе. Звуки на дечиг-пондуре извлекаются, как на балалайке, пальца­ми правой руки приемами удара по стру­нам сверху вниз или снизу вверх, тремоло, бряцанием и щипком. Его звук имеет мяг­кий тембр шелестящего характера. Строй дечиг-пондура: первая струна — соль пер­вой октавы; вторая струна ми и третья струна — ре первой октавы.

Не менее древнюю историю имеет и адхоку-пондур — трех-четырехструнный смычковый инструмент. У него корпус ок­руглой формы полушария с грифом и опорной ножкой. Играют на адхоку-пон- дуре лукообразным смычком, во время игры корпус инструмента находится в вер­тикальном положении; поддерживаемый за гриф левой рукой, он упирается ножкой в левое колено играющего. Звучание его напоминает скрипку. Строй этого инстру­мента: первая струна — ля, вторая — ми и третья — ре первой октавы. К смычковым относится также и чондарг. Из духовых инструментов у чеченцев встречаются зурна, свирель и рожок. При этом зурна с барабаном в военное время всегда сопровождали движение конницы.

Из клавишно-духовых инструментов в Чечне наиболее распространенный инс­трумент — кавказская гармоника. Барабан с корпусом цилиндрической формы (вота), на котором обычно играют деревянными палками, но иногда и паль­цами, является неотъемлемой принадлеж­ностью оркестра народных инструментов.

Не меньшее распространение имеет и другой ударный инструмент — жирха (бубен).

Еще сто лет назад у чеченцев было не­сколько десятков музыкальных инстру­ментов различного характера и звучания. Но сегодня даже большинство их названий уже безвозвратно утрачено.

Чеченская музыкальная культура, ис­тория которой насчитывает несколько ты­сячелетий, профессионально начала изу­чаться только с середины XIX века.

Первая нотная запись чеченских пе­сен была сделана русским офицером И.Клингером в 1847 году, который про­вел в плену у чеченцев несколько лет. Позднее текст двух чеченских песен был записан русской графикой Л.Н.Толстым со слов своих друзей-чеченцев, Садо Мисербиева и Балты Исаева. Эти песни были переведены на русский язык А.А.Фетом, который был восхищен глубоким смыс­лом и философской наполненностью их содержания. Отрывки из чеченских народных пе­сен записывались в течение XIX века раз­личными российскими исследователями, большинство из которых были офицера­ми на военной службе в Чечне.

Первым чеченцем, получившим про­фессиональное музыкальное образование, был Абдул-Муслим Магомаев, дед извест­ного советского певца Муслима Магомаева. Он родился в 1885 году в чеченском се­лении Старые Атаги в музыкальной семье. В 1899 году, после окончания грозненской городской школы, он поступил в Закавказ­скую учительскую семинарию, где, поми­мо общеобразовательных предметов, изу­чал историю классической музыки, учился игре на кларнете и скрипке. Именно во время учебы в семинарии Магомаев написал свои первые музыкаль­ные произведения.

После окончания учебы в 1904 году он вернулся на родину, но через некото­рое время был вынужден уехать в Азер­байджан, так как в Грозном учителю- чеченцу запретили преподавать право­славным ученикам.

Вся последующая его деятельность связана с азербайджанской музыкальной культурой.

Абдул Муслим Магомаев стал извест­ным азербайджанским композитором, ав­тором большого количества классических музыкальных произведений, опер «Шах Исмаил», «Наргиз», музыкальной коме­дии «Хорузбей». Композитор использо­вал в своем творчестве чеченский музы­кальный фольклор и никогда не забывал о своих истоках.

Профессиональное исследование и запись чеченской народной музыки были начаты только после 1917 года. В 1925 году московский композитор А.А.Давиденко записал в чеченских селе­ниях несколько десятков различных ме­лодий и выпустил сборник «30 обработок чеченских народных мелодий для форте­пиано в 2 руки и 30 чеченских мелодий, записанных А.А.Давиденко».

Неоценим вклад в развитие чеченской музыкальной культуры Георгия Мепурнова, «первого горского композитора, дири­жера, пианиста», как называли его советс­кие газеты 30-х годов XX века.

Сразу после создания Чеченской авто­номной области Г.Мепурнов организовал первый советский духовой оркестр при областной милиции, который играл чечен­скую музыку. Завершив свое музыкаль­ное образование в Московской государс­твенной консерватории, он возвращается в Чечню, где начинает активно занимать­ся композиторской и организаторской де­ятельностью. Г.Мепурнов создает сначала музыкальную студию для чеченской мо­лодежи, а затем в 1936 году — первый че­ченский оркестр народных инструментов.

Для использования в оркестре были переработаны струнные и смычковые на­родные музыкальные инструменты: де- чиг-пондуры и адхоку-пондуры. Первые были разгруппированы на пиккало, при­мы, альты, теноры и басы, а вторые — как скрипки — на примы и альты. Кроме этого, в оркестр были введены гармоника, зурна, свирель, ударные инс­трументы. Концерты оркестра чеченских народных инструментов под руководс­твом Г.Мепурнова пользовались огромной популярностью как в самой Чечено-Ингу­шетии, так и за ее пределами.

Талантливым композитором и ди­рижером было обработано и переложе­но для оркестра, а также для фортепиа­но и других классических инструментов огромное количество чеченских народных мелодий, как, например, «Горские северо­кавказские эскизы», «Дадижа» (чеченская колыбельная песня), «Бердыкельский та­нец», «Урус-Мартанский танец». Немало создал Г.Мепурнов на основе чеченской народной музыки и оригинальных произ­ведений. Им были написаны музыка к пье­се С.Бадуева «Алхан-кала», музыкальная поэма к 10-летию советской Чечни, «Кол­лективный горский танец».

Огромная работа по исследованию и сохранению музыкального наследия че­ченцев была сделана Н.С.Речменским, А.М.Халебским, который много лет был художественным руководителем Государственного ансамбля песни и танца Че­чено-Ингушетии.

В 1959 году был составлен фольклор­ный сборник, в который вошли шестьдесят шесть мелодий старинных и современных песен и танцев чеченцев и ингушей в запи­сях Е.А.Колесникова, А.М. и М.М.Халебских, С.Цугаева и Н.С.Речменского¹⁷⁴.

Ценным вкладом в музыкальную культуру чеченцев и ингушей явились произведения русских советских ком­позиторов, созданные на основе чечено­-ингушского фольклора: «Чеченская сюита» А.А.Давиденко, «Джигитовка» М.В.Коваля, «Сюита для струнного квартета на чечено­-ингушские темы» Н.Речменского. Заслу­женный артист ЧИАССР А.Халебский написал сюиту на чечено-ингушские темы для симфонического оркестра и много­численные хоровые сочинения. Он также сделал отдельные записи и обработки песен и танцев.

Одним из первых чеченских компо­зиторов, чье творчество было непосредс­твенно связано с чеченской народной музыкой, был Умар Димаев, создавший более тридцати оригинальных произведе­ний и сотни обработок различных чеченс­ких мелодий.

Музыкальная деятельность выдающе­гося народного композитора началась с игры на гармони еще в юном возрасте. В пятнадцатилетнем возрасте он стал одним из самых популярных гармонистов в Чеч­не. Его игра была настолько виртуозной, что он стал легендой. Его музыка весели­ла, заставляла плакать суровых мужчин и даже врачевала. В 1929 году Умар Дима­ев стал солистом оркестра Национального театра, в это время он создает свои первые музыкальные произведения.

В 1939 году он становится лауреатом «Первого Всесоюзного конкурса исполни­телей на народных инструментах».

Во время Великой Отечественной вой­ны 1941 — 1945 годов Умар Димаев пишет множество новых произведений граж­данско-патриотического содержания, ра­ботает в составе фронтовых музыкаль­ных бригад, дающих концерты для воинов Красной армии на фронте, в военных гос­питалях, для убывающих на фронт и тру­жеников тыла.

В 1954 году Умар Димаев был пригла­шен в качестве солиста-инструменталиста в Чечено-Ингушский ансамбль песни и танца. В этот период он создает свои са­мые известные музыкальные произве­дения: «Танец, посвященный Махмуду Эсамбаеву», «Песню дружбы чеченцев и украинцев», танец «Два друга».

Композитор принимает активное уча­стие в создании национальной филармо­нии, работает на телевидении и радио, занимается обработкой и записью народных мелодий.

Невозможно оценить вклад выдающе­гося композитора в развитие музыкально­го искусства не только чеченцев, но и поч­ти всех народов Северного Кавказа.

Его деятельность определила направ­ление развития национальной музыкаль­ной культуры Северного Кавказа на мно­гие десятилетия.

И если Умару Димаеву удалось вдох­нуть новую жизнь в народную музыку, уве­ковечить ее в своих музыкальных произ­ведениях и аранжировках, то композитор Аднан Шахбулатов стоит у истоков новой чеченской музыки, связанной с традици­ями европейской классической и эстрад­ной музыкальной культуры.

Интерес к классической музыке у Аднана появился очень рано. Семилетним ре­бенком он был депортирован вместе с ро­дителями в Казахстан, где и прошло его детство. Будучи школьником, он посещал музыкальный кружок, в котором учился игре на духовых инструментах, впервые стал сочинять музыку. В девятнадцать лет он написал песню, посвященную Междуна­родному фестивалю молодежи и студентов в Москве, которая была впервые исполне­на в Алма-Атинской консерватории.

С 1958 года Аднан учится в Чечено­-Ингушском республиканском музы­кальном училище у педагога Л.М.Шар- городского. В этот период он активно за­нимается творчеством — пишет роман­сы на стихи русских и советских поэтов, а также небольшие музыкальные сочине­ния: «Вариации для фортепиано на темы чеченской песни», сюиту «У нас в горах» для симфонического оркестра. В 1960 году Аднан Шахбулатов поступает на композиторское отделение Московско­го музыкально-педагогического институ­та им. Гнесиных в класс профессора Г.И. Литинского. Здесь он активно продолжа­ет творческую деятельность, пишет сим­фонические произведения, фортепианную музыку, романсы, песни. Именно песня стала основной стихией его твор­чества, она сделала его известным, попу­лярным, любимым композитором сотен тысяч людей в самой Чечне и за ее пределами. Его песни исполняли такие извест­ные певцы, как Иосиф Кобзон, Нина Исакова, Людмила Сенчина, Людмила Симо­нова, Мовсар Минцаев. Очень плодотвор­ным было сотрудничество Аднана Шах- булатова с певцом Мовладом Буркаевым, который исполнил многие песни компо­зитора.

Творчество Аднана Шахбулатова было новой вехой в развитии чеченской музы­кальной культуры. Ему удалось соединить в единое целое европейские и чеченские музыкальные традиции, классические и народные мелодии, поднять чеченскую музыкальную культуру на новый профес­сиональный уровень. Он придал новую, европейскую форму чеченским мелоди­ям, сделал их общечеловеческим эстети­ческим достоянием.

Одним из известнейших компози­торов Чечни является Умар Бексултанов. Интерес к музыке у него появился очень рано. Во время учебы в школе он участвовал в художественной самодея­тельности, пел, танцевал, играл в духо­вом оркестре на трубе. В 1953 году, по­сле окончания семилетней школы, он по­ступил во Фрунзенское музыкальное учи­лище. В 1959 году Умар Бексултанов по­ступает в Ленинградскую консерваторию, в которой в свое время учились великие русские композиторы Петр Чайковский, Сергей Рахманинов, Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович.

Первыми серьезными музыкальными сочинениями, которые он написал к вы­пускному экзамену в консерватории, была симфоническая поэма «Гамар», фортепи­анное трио, вокальный цикл «В дорогу» на стихи иранских поэтов.

После окончания консерватории в 1964 году он начинает работать в симфоническом оркестре Чечено-Ингушской филармонии, преподает теорию музыки в музыкальном училище, затем становит­ся его директором. Он успешно соединя­ет преподавательскую деятельность с му­зыкальным творчеством, работая в самых разных областях музыки. За это время он создал большое количество музыкаль­ных произведений самого разного жанра: «Героическую симфонию», ораторию «Дорогой Октября» на стихи Н.Музаева, «Концерт для фортепиано с оркестром», «Вайнахские эскизы», сюиту «Родной мой край», несколько фортепианных прелю­дий, фортепианные вариации на темы че­ченских народных песен, музыку к спек­таклям, песни и музыку для детей.

Композитор Саид Димаев, сын извес­тного музыканта и народного композито­ра Умара Димаева, родился в 1939 году. В 1963 году он окончил музыкальное учи­лище в Грозном, а затем композиторское отделение Московского государственно­го музыкально-педагогического институ­та им. Гнесиных. После завершения уче­бы он преподает в музыкальной школе в Грозном, пишет музыку.

В 1970 году Саид Димаев стал худо­жественным руководителем Чечено-Ин­гушской государственной филармонии, затем главным дирижером и художест­венным руководителем оркестра народ­ных инструментов Госкомитета ЧИАССР по телевидению и радиовещанию.

При этом он активно работал как ком­позитор в самых разных музыкальных жан­рах — сочинял песни, романсы, симфони­ческие и камерные произведения, музыку к кинофильмам и театральным пьесам, музыку для детей.

Саид Димаев был прекрасным аран­жировщиком. В 2001 году вышел сбор­ник «Сто мелодий из рук Умара Димаева», в котором он опубликовал мелодии своего отца в собственной обработке.

Певец и композитор Али Дима- ев, средний сын Умара Димаева, являет­

ся сегодня одним из популярнейших че­ченских музыкантов. Выросший в музы­кальной семье, Али очень рано стал инте­ресоваться музыкой, окончил музыкаль­ную школу по классу фортепиано. Буду­чи еще школьником, он создает первый в республике рок-ансамбль «Вайнахи», ко­торый исполнял песни «Битлз», советских, в том числе и чеченских, авторов. В 1974 году он окончил Грозненское музыкаль­ное училище и сразу же был призван на службу в армию. После демобилизации Али, возглавив оркестр народных инстру­ментов Гостелерадио Чечено-Ингушетии, активно пишет музыку. Его песни «Дру­зьям», «Берегите матерей», «Танцеваль­ная картинка» пользуются огромной по­пулярностью в республике и за ее преде­лами.

В 1981 году Али Димаев создает рок- группу «Зама», главным музыкальным до­стижением которой был синтез традици­онной народной музыки и современного рока. В последние годы композитор вы­ступает как сольный исполнитель соб­ственных песен.

Огромное влияние на уровень и со­стояние музыкальной культуры чечен­цев оказала деятельность Чеченской го­сударственной филармонии, которая была организована в 1936 году. В этом же году при филармонии был создан симфонический оркестр под управлением преподавателя Грозненского музы­кального училища Д.Беслера. В 70—80- х годах XX века симфонический оркестр возглавлял заслуженный деятель ис­кусств Чечено-Ингушетии В.Раевский, а в 1990 — 1995 годах — народный артист Чечено-Ингушетии А.Эдисултанов. Ор­кестр впервые исполнил чеченскую на­родную музыку в обработке советских классических композиторов. Солистами Чечено-Ингушской государственной фи­лармонии были великие чеченские ар­тисты: народный артист СССР Махмуд Эсамбаев, заслуженная артистка РСФСР Марьям Айдамирова, народный артист РФ Валид Дагаев, народные артисты Чечено-Ингушетии Султан Магомедов, Шита Эдисултанов.

В начале 80-х годов появляется новое поколение артистов, творчество которых пользуется большой популярностью в ре­спублике и за ее пределами: Имран Усма­нов, Тамара Дадашева, Зелимхан Дудаев, Апти Далхатов, Марьям Ташаева, Рамзан Даудов, Ислам Гелгоев, Амарбек Димаев, Лиза Ахматова.

В 1979 году при Чечено-Ингушской государственной филармонии был соз­дан вокальный ансамбль «Илли», кото­рый в то время возглавил народный ар­тист Чечено-Ингушетии Шита Эдисулта- нов, а в его состав входили: Имран Усма­нов, Магомед Ясаев, Ильяс Абдулкари- мов, Султан Пашаев, Камалди Гамбула- тов, Сулейман Токкаев, Магомед Ужахов, Билухаджи Дидигов, Рамзан Чакараев, Малх-Азни Азиева, сестры Малика и Аймани Айдамировы. Ансамбль исполнял чеченские народные песни и пользовался огромной популярностью в республике и за ее пределами. С 1999 года в связи с бо­евыми действиями на территории респу­блики деятельность филармонии была временно приостановлена.

Сегодня Чеченская государственная филармония принимает активное участие в возрождении музыкальной культуры ре­спублики.

Свою творческую деятельность воз­обновили: мужской фольклорный ан­самбль «Илли», женская вокальная груп­па «Жовхар», а также творческие коллек­тивы «Безаман аз», «Раяна», «Экспансия», «Ламанхой». При филармонии создан ор­кестр народных инструментов, который уже начал успешную концертную деятельность.

Леча Ильяснов

Наш Кавказ

Что намерены делать с казаками, которые всегда верой и правдой служили России? Хотят оставить нас на растерзание местным националистам? А может, лучше не отделять Кавказ, а наоборот, усиливать здесь русское присутствие и влияние — что, кстати, приветствуется и здравомыслящими кавказцами, понимающими, что без России, без русских, этот край навеки погрузится в кровавую бойню.
И потому событие, которое произошло в Моздоке в канун православного праздника Архангела Михаила, на первый взгляд, кажется не слишком значимым, но, тем не менее, являет, в очередной раз, силу русского духа. В Успенско-Никольской церкви прошел торжественный прием в казаки.

Подобное событие случается раз в году, но если поступит много заявлений, его могут провести и дважды.
На сей раз удостоверения о членстве в Моздокском городском казачьем обществе (МГКО), структурно входящем в состав Терского казачьего войска (ТКВ), получили двенадцать юношей и три девушки. Претендентов отобрали из пятидесяти кандидатов после обсуждения на правлении и по итогам их работы в обществе.
Получить удостоверение казака — почетно и ответственно!
Наравне с ребятами ратную службу несут и девушки. Лилия Журавлева — старший прапорщик; ранее служила в Новочеркасске, там подала заявление о вступлении в казаки. Сейчас живет в Моздоке, здесь же получила удостоверение.
Моздокчанки, а их в городском казачьем обществе уже десять, создали женсовет, ведут большую работу: помогают малоимущим, старикам, патронируют неблагополучные семьи, участвуют в построениях и сходах. Дел хватает.

Раньше казачество было сугубо мужской организацией. Само слово «атаман», в переводе с тюркского, состоит из двух слов — «отец» и «мужчина». Но все меняется, и сейчас женщины играют все более значимую роль в жизни страны и казачества. Есть в России даже женщина-атаман. Вот и моздокчанки от мужчин не отстают, работоспособности им не занимать.

Работа эта строится, в основном, на энтузиазме, поскольку МГКО — некоммерческая организация, финансирование которой осуществляется, в основном, за счет членских взносов, 350 рублей в год с каждого обладателя членской книжки. А это — около четырехсот человек. Изредка казаки получают помощь от бизнесменов и городской администрации, хотя эта поддержка должна быть более весомой. Депутат Госдумы, представляющий Северную Осетию, пожертвовал 20 тысяч рублей. Деньги пошли на оплату казачьих мундиров.
Казаки за свой счет должны пошить себе форму, а это немалые расходы. К примеру, атаманская черкеска стоит около трех тысяч рублей. Помимо прочего, всем нужны форменные фуражки, прочая амуниция. И потому подспорью казаки рады, хотя об одолжении никого не просят, сами стремятся помогать городу, — по двое казаков прикреплены в качестве дружинников к опорным пунктам милиции (их всего семь).

Готовы казаки развивать собственные производства, фермерские хозяйства, открывать торговые точки. Хотя поддержка со стороны государства не помешала бы. Республиканские власти тоже должны больше внимания уделять казачеству.

Наравне с отцом

Моздокский район традиционно считается русским, до 1944 года он входил в состав Ставропольского края и был передан Северо-Осетинской АССР волевым решением тогдашнего партийного руководства. И если на тот момент русские составляли в районе около 90 %, то сейчас их осталось менее половины.
По оттоку русского населения Северная Осетия на лидирующих позициях в регионе. Русских пугает не только политическая нестабильность, но и отсутствие работы, жизненных перспектив.
Почти нет русских представителей на руководящих постах, хотя по уровню образования и в профессионализме они нередко превосходят национальные кадры.
Русских почти нет в судах, полиции.
Русские зачастую подвергаются незаслуженным унижениям и притеснению.
Подобное отношение могло бы измениться, если б федеральный Центр больше внимания уделял русским общинам в республиках, защищал их в правовом и финансовом плане. А русским патриотам лучше не вопить о «немедленном отделении гангренозного Кавказа», а оказать реальную поддержку своим собратьям.
По нашему разумению, источник заразы не здесь, а там, где сконцентрированы почти все капиталы страны, где основной источник коррупции, криминала. А здесь, на Кавказе, вопреки всему, сохранились нравственные начала, столь необходимые для возрождения России. Здесь живут крепкие духом люди, готовые верой и правдой служить нашему Отечеству.

Несмотря на все трудности и отсутствие материальных стимулов, желающих стать казаками не становится меньше. Общество даже вынуждено отказывать в приеме некоторым подателям заявлений. Все больше молодых мечтает надеть казачью форму.
Среди тех, кто получил членские удостоверения в этом году, пройдя предварительный трехмесячный испытательный срок и заручившись рекомендацией старейшин, — представители разных профессий и возрастных групп, — от 16 до 60 лет.
Удостоверения обычно выдаются по достижении 18‑летнего возраста, но на сей раз для трех ребят 16‑17 лет, учащихся старших классов, было сделано исключение, поскольку они принимают активное участие в жизни общества.
Максим Жилкин учится на программиста в колледже в Ставропольском крае, его отец Павел — потомственный казак. Теперь, получив членскую книжку, Максим наравне с отцом станет участвовать в работе казачества, продолжит династию.
Отец первым поздравил сына, благословив его святой иконой. Максим признается, что во время построения и принятия присяги немного волновался. И чувствует особую ответственность, постарается сделать все, чтобы не подвести родных и поверивших в него казаков.
Парень хорошо учится, теперь будет выполнять еще и общественную работу. Но ему это нравится, поскольку он с детства узнавал казачьи традиции и обычаи. В городском обществе немало казачьих династий.

А Юрий Иванов переехал в Моздок из Ингушетии. В его родной станице Вознесенской, где веками жили гребенские казаки, сейчас русских почти не осталось, — кто уехал, кого убили. Сейчас парень живет в общежитии, работает строителем. Он — потомственный гребенской казак и по праву получил красную членскую книжечку.

Гребенцы и терцы
Тут следует вспомнить историю гребенских казаков, о которых писали классики русской литературы — Толстой, Лермонтов, Пушкин. Их предки жили на кавказских землях еще с глубокой древности, — известно об их поселениях еще с десятого века, а в конце XV века в их состав влились бежавшие на Кавказ «сторожевые казаки» и крестьяне Великого княжества Рязанского.
Воеводы Ивана Грозного после завоевания Астраханского ханства в 1556 году встретили на Тереке издавна живших там казаков и заключили с ними военный союз. Гребенские казаки веровали во Христа и говорили по‑русски.
Поселения располагались за Тереком «на гребнях», т. е. на восточных и северных склонах Терского хребта, у впадения реки Аргун в Сунжу, отсюда и название — «гребенские». Казаки строили поселки, городища на берегах Терека, Сунжи. А с XVI века их ряды пополнили переселенцы с Дона, Волги, Хопра. Они и составили «терское казачество», которое сформировалось позже гребенского.
Официальной датой образования ТКВ считается 1577 год. К казакам присоединялись и представители других христианских народов Кавказа: спасавшиеся от османского и персидского ига грузины, армяне. Казаки налаживали контакты с горцами, брали на воспитание детей — сирот из ногайцев, калмыков, горцев. Повзрослев, они становились настоящими казаками, могли жениться на казачках. Русское правительство активно использовало их для борьбы с крымскими и ногайскими татарами и горскими феодалами.
Но набеги иноземных захватчиков разоряли терские поселения. Более десяти казачьих городков были уничтожены в 1653 году во время похода персидского хана и его союзников. Многие казаки были убиты или взяты в плен. Они были оттеснены с гор и переселились на терскую равнину.
В 1832 году терцы вошли в состав Кавказского линейного войска из шести терских и четырех кубанских полков, в 1863 году были снова объединены в Терско-семейный и Кизлярский полки, а позже в Горский и Моздокский.

К концу девятнадцатого века численность терских казаков составляла более 162 тысяч, а в 1916‑м — 255 тысяч человек, проживавших в 70 станицах и на многочисленных хуторах Терской области. Занимались казаки земледелием, виноделием, рыболовством, охотой. Во главе войска стоял наказной атаман, он же начальник Терской области.

В 1905 году Терская область с центром во Владикавказе делилась на четыре казачьих отдела (Пятигорский, Моздокский, Кизлярский, Сунженский) и шесть национальных округов. После революции станицы оказались под ударом спустившихся с гор чеченцев, ингушей, которые грабили казачьи хозяйства, убивали, насильничали.
На съезде народов Терской области 17 ноября 1920 года И. Сталин пообещал покончить с разгулом преступности, восстановить порядок. Но на том же съезде была упразднена Терская область, а вместо нее создана Горская АСССР, состоящая из национальных округов.
Тысячи семей казаков были выселены в Сибирь, а их имуществом завладели горцы. Хотя в 1944 году чеченцам и ингушам пришлось самим пережить отселение. Но при Хрущеве они вернулись и даже прирастили свои территории за счет расформированной Грозненской области.

В состав Чечено-Ингушской АССР были включены незаконно присоединенные к ней город Грозный (русская крепость, построенная русскими солдатами и казаками в 1818 году), казачий Сунженский округ, а так же отобранные у Ставрополья и никогда не входившие в состав Чечни Шелковской и Наурский районы, считавшиеся цитаделью гребенских казаков. Большинство его исконных обитателей были убиты или изгнаны из родных мест. Об этой трагической странице истории я не раз писала на страницах «Спецназа России».

Шора Ногмов-История адыхейского народа

ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ Ш. Б. НОГМОВА

Жизнь и творческая деятельность Шоры Бекмурзовича Ногмова (Нэгумэ) относится к первой половине XIX в. Первая четверть XIX в. характеризуется усилением колониальной политики царизма на Северном Кавказе. Царские карательные экспедиции генералов Глазенапа, Булгакова, Ермолова, Вельяминова имели серьезные разрушительные последствия. Было разрушено более 200 аулов, уменьшилось кабардинское землевладение, население сократилось в несколько раз. В 1822 г. была создана Кабардинская военная линия с центром в Нальчике и Кабардинский временный суд, выполнявший, по существу, и административно-колониальные функции. Таким образом, с 1825 г. в Кабарде был установлен колониальный режим. Царские чиновники произвольно вмешивались во внутреннюю жизнь Кабарды, где действовали разные политические и социальные силы, придерживавшиеся различных ориентаций. В дела Кабарды вмешивались также иностранные государства. Это облегчало царской администрации осуществлять свои колониальные планы. Все это, вместе взятое, привело к обострению обстановки, к усилению национально-освободительной борьбы кабардинского народа. Чтобы укрепить свою позицию, военная администрация разделила Кавказскую линию на 3 части: Левое Крыло, Центр и Правое Крыло. Кабарда с прилегающими территориями, в том числе Балкарские общества, входила в Центр, расположенный в Нальчике. Кабарда не могла оставаться изолированной от событий, происходящих вокруг нее. Она находилась в постоянном «движении». Чтобы как-то успокоить население, были созданы комиссии и комитеты для рассмотрения земельного и сословного вопросов. В 1858 г. был образован Кабардинский округ, в состав которого входили и пять Балкарских обществ (Черекское, Хуламское, [8] Безенгиевское, Чегемское и Урусбиевское). В 1838 г. Ногмов был назначен секретарем Кабардинского временного суда. Эти микроскопические административные изменения не смогли скрыть колониальный характер политики правительства. В самый критический период для Кабарды (конец XVIII — начало XIX в.) Ногмов находился в Дагестане, где проходил обучение в медресе. После окончания учебы он проявил большой интерес к просвещению и науке. Ногмов предпочел науку военной карьере.

1. Изучение жизни и деятельности Ногмова

О Ногмове существует обширная литература. О нем писала молодая казанская помещица Анна Стрелкова в своих воспоминаниях о пребывании в Минеральных Водах в 1819 г. Стрелкова посетила дом Ногмова. По ее словам, Ногмов был «весьма видный молодой кабардинец», «одним из знаменитнейших черкесов», которого знали многие приезжие Пятигорска и Кисловодска 1. А. Стрелкова сообщает, что Ногмов был избран к императорскому Российскому двору «находящимся на сих водах придворным доктором Орлаем» (Иван Семенович, 1771 — 1829, писатель и педагог, медик). Как правильно заметил Б. М. Курашинов, эти сведения из мемуаров А. Стрелковой открывают еще одну неизвестную страницу в жизни Ногмова, в которой повествуется о дружбе адыгского просветителя с известным придворным доктором Орлаем 2. Но когда Ногмов был избран к двору русского императора, пока не известно. Очевидно, эта дата относится к поездке Ногмова в Петербург в 1830 г. для несения службы в лейбгвардии Кавказско-горском полуэскадроне.

Однако в описаниях Стрелковой имеются ошибочные положения: она путает черкесские бытовые традиции с ногайскими.

Ценные сведения о Ногмове оставили иностранные и русские авторы, посетившие Северный Кавказ в 20-х годах XIX в. Можно назвать работы английских путешественников Е. Гендерсона «Библейские розыскания и путешествие по России, включающее поездку в Крым и посещение Кавказа» (Лондон, 1826), Роберта Лайэлла «Путешествие в Россию, Крым, Кавказ и Грузию» (Лондон, 1825) и шотландского миссионера В. Глена «Дневник поездки из Астрахани в Карас к северу от Кавказских гор» (Эдинбург, 1823). Они содержат некоторые сведения о деятельности Ногмова в тот период. Глен сообщает, что он вел спор с Ногмовым о сущности религии. Лайэлл указывает, что Ногмов обладал «благородным складом ума», «сильной манерой рассуждения».

Русский поэт С. Д. Нечаев дополняет сведения иностранцев о [9] Ногмове. Из его статьи «Отрывки из путевых заметок о Юго-Восточной России» мы узнаем, что Ногмов к 1825 г. уже занимался наукой, владел арабским, русским, персидским и турецким языками 3. Благодаря описанию Нечаева Ногмов предстает перед нами как начинающий ученый и поэт.

В 1829 г. венгерский ученый Жан-Шарль де Бессе встретился в крепости Нальчик с учителем аманатской школы Ш. Б. Ногмовым. Он писал: «Детей обучают читать, писать и говорить по-русски... их ходжа... некто Сора... говорит и пишет по-персидски, турецки, татарски и русски с одинаковой легкостью; у него располагающая физиономия и приятные манеры» (Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII — XIX вв. Нальчик, 1974. С. 337 — 338).

Важное историческое и историографическое значение имеют дневниковые записи академика Шёгрена, опубликованные Г. Ф. Турчаниновым 4.

Главным рецензентом ногмовских трудов был Д. С. Кодзоков. В 1839 г., ознакомившись с рукописями Ногмова, Кодзоков положительно высказался о нем и о его трудах 5. Но вместе с тем Кодзоков указал и на их недостатки. Он обратил внимание на то, что Ногмов, следуя традициям Н. М. Карамзина, восхвалял князей и дворян.

Большой интерес представляет для науки отзыв академика А. М. Шёгрена на рукописное наследство Ногмова. После смерти Ногмова в Петербурге 10 (22) июня 1844 г. все его материалы были переданы Шёгрену на заключение. В своем отзыве, отправленном военному министру 23 мая 1845 г., он писал, что «Предание черкесского народа», «с пользою может быть напечатано в каком-нибудь хорошем периодическом журнале или, может быть, лучше даже отдельной книгой, и, разумеется, под именем автора, коего многостороннему трудолюбию она делает честь».

По поводу грамматики Шёгрен высказался в том смысле, что она не готова к печати, поэтому «не угодно ли будет, — писал он министру, — пожертвовать все эти бумаги Академии наук, как самому приличному месту для их хранения. Может быть, со временем явится какой-либо другой черкес-кабардинец, столь же ревностный любитель просвещения, как покойный Шора-Бек-Мурзин, и готовый следовать его примеру, чтобы под содействием и руководством Академии продолжить и довершить начатый им.... ученый труд» 6.

12 июня 1845 г. военный министр Чернышев сообщил министру просвещения С. С. Уварову о том, что император Николай I, «усмотрев» из заключения Шёгрена, что труды Ногмова «не достигли надлежащего совершенства», признал «неудобным печатать [10] оные». Рукописное наследство Ногмова было направлено наместнику Кавказскому графу Воронцову для использования в своей практической работе.

Благодаря энтузиастам и поклонникам истории и культуры народов Кавказа наследство Ногмова частично было использовано для печати. В этом отношении «повезло» «Преданиям черкесского народа». Еще до поездки в Петербург Ш. Б. Ногмов свою рукопись «Собрание древних черкесских преданий и песен» первоначально представил командиру отдельного кавказского корпуса Головину. О дальнейшей судьбе этой рукописи мало что известно. Надо полагать, что она осталась в Тифлисе и, быть может, была использована после смерти автора редакциями газет «Закавказский вестник» и «Кавказ», о чем свидетельствуют напечатанные в 1847 г. на страницах «Закавказского вестника» выборки из рукописи под названием «О Кабарде» 7. Спустя два года, в 1849 г., в газете «Кавказ» появились отрывки из рукописи Ногмова под названием: «О быте, нравах и обычаях древних адыхейских народов или черкесских племен» 8. Редакция газеты отмечала, что автор статьи проделал большую работу по сбору и переводу адыгского фольклора, что содержащиеся в отрывке материалы имеют важное значение для истории, географии и этнографии народов Северного Кавказа. Газета указывала, что история черкесов еще не погибла окончательно и что «есть еще время и возможность спасти остатки преданий и песен».

Но главное слово о Ногмове было сказано А. П. Берже, когда он, воспользовавшись, по его словам, подлинником «Истории», исправил опубликованные на страницах указанных газет статьи и издал труд Ногмова в виде отдельной книги под названием «История адыхейского народа» (Тифлис, 1861), с надеждой «вторично вызвать его из забвения и закрепить снова печатью» 9. Здесь укажем лишь на то, что более научно звучало бы название: «История адыгского народа». Через пять лет, в 1866 г., в Лейпциге была напечатана им же на немецком языке «История» Ногмова под названием «Сказания и песни черкесского народа».

Труд Ногмова и многие положения, высказанные им, вызвали интерес у известных русских ученых М. П. Погодина, П. Г. Буркова, Н. Дубровина, Л. Лопатинского и других. Л. Лопатинский, внесший большой вклад в сбор материалов устного народного творчества адыгов и в разработку кабардинского языка, высоко оценил труд Ш. Б. Ногмова. Он писал: «Хотя заключения и выводы, делаемые Ногмовым, слишком смелы и во многих местах поражают даже своею неожиданностью, но нельзя отвергать большой заслуги этого неутомимого собирателя кабардинских исторических песен и преданий» 10. [12]

В 1893 г. сын Шоры Ерустан переиздал «Историю адыхейского народа» в Пятигорске. Говоря о мотивах переиздания книги, он указывал в своем предисловии, что «История адыхейского народа», «изданная в Тифлисе всего в количестве 20 экземпляров, ныне сделалась большой библиографической редкостью, а ее содержание или предано забвению, или же, особенно молодому поколению, и совершенно неизвестно» 11.

Существует предположение, что в начале XX в. «История» Ногмова была переиздана в Одессе. Но это издание пока не найдено.

Примером недоброжелательности и тенденциозного отношения к книге Ногмова может служить ответ редакции журнала «Мусульманин» на запросы читателей на книгу Ногмова. Отвечая капитану Саламу, проживавшему в Ахалкалаки, редакция писала, что «История адыхейского народа» «ниже всякой критики и читатели напрасно будут в ней искать историю адыхейского народа, как легкомысленно назвал ее издатель» 12. Редакция не приводит серьезных аргументов для подобного злостного утверждения. Она обещала напечатать рецензию на «Историю» Ногмова. Но рецензия не появилась на страницах журнала.

Подводя итог изучению жизни и деятельности Ш. Б. Ногмова в дореволюционный период, надо отметить, что благодаря вниманию и заботам русских поэтов, ученых, а также редакции газеты «Закавказский вестник» и «Кавказ» «История адыхейского народа» стала известна научной общественности, а ее автор вошел в число деятелей науки и культуры народов Северного Кавказа первой половины XIX в. Популяризации ногмовского труда препятствовали реакционеры и консерваторы, царские чиновники.

В изучении творчества Ногмова после Октября 1917 г. можно наметить примерно три этапа: 20 — 30-е, 40 — 50-е и 60 — 80-е годы.

В 20 — 30-х годах творчество Ногмова не стало предметом специального исследования. О нем лишь упоминалось в статьях Чамазокова 13, У. Алиева 14, Е. Шиллинга, М. Е. Талпа 15.

В июне 1944 г. исполнилось 100 лет со дня смерти Ногмова. В плане подготовки к этому юбилею в местной прессе был опубликован ряд статей и очерков, посвященных жизни и творчеству Ногмова. 23 июня 1944 г. в Нальчике была проведена научная сессия, посвященная Ногмову. С основным докладом «О жизни и деятельности Шоры Ногмова» выступил Г. Ф. Турчанинов. К юбилею был издан также сборник документации и статей под названием «Шора Ногмов». В статьях раскрывается просветительская и научная работа Ногмова. Но сборник страдает серьезными недостатками. [13]

В статьях часто повторяются одни и те же факты, мысли и определения. По мнению В. К. Гарданова, это произошло от того, что в сборнике были перепечатаны статьи, опубликованные на страницах газеты в разное время и без достаточной редакторской обработки 16. К юбилею в краеведческом музее в Нальчике была открыт выставка. Здесь были представлены копии архивных документов и другие материалы о Ногмове.

В своих статьях и очерках, опубликованных в годы Великой Отечественной войны 1941—1945 гг., Г. Ф. Турчанинов показал Ногмова как патриота, поборника дружбы народов. Наряду с этим он ошибочно ставит Ногмова в один ряд с представителями русской прогрессивной мысли 17. Отмечая бесспорное влияние передового русского общества, Г. Ф. Турчанинов недостаточно убедительно обосновывает этот важный тезис. Эти вопросы, к сожалению, до сих пор остаются слабо изученными.

Г. Ф. Турчанинов подготовил, исследовал и опубликовал два тома филологических трудов Ногмова с обширным введением 18. В первый том (1956 г.) вошли кабардинские народные исторические песни и сказания, а во второй (1959 г.) — «Начальные правила кабардинской грамматики» в двух вариантах. Г. Ф. Турчанинов, как видно, внес большой вклад в ногмоведение.

Значительный вклад в разработку ногмовского научного творчества внес Г. А. Кокиев. В 1944 г. он издал в Нальчике первую книгу о Ногмове — «Ш. Б. Ногмов — выдающийся ученый и просветитель». Впервые в науке Г. А. Кокиев рассмотрел здесь некоторые исторические взгляды Ногмова, показал его как самостоятельного и вдумчивого историка. Надо сказать, что работы Г. Ф. Турчанинова и Г. А. Кокиева о Ногмове, опубликованные во время войны, явились данью глубокого уважения к труженику науки и имели большое воспитательное значение. Деятельность Ш. Б. Ногмова, однако, трактовалась преувеличенно, не были вскрыты недостатки.

В 1947 г. Г. А. Кокиев осуществил первое советское издание «Истории» Ш. Б. Ногмова, с введением и комментариями. Многие положения Г. А. Кокиева до сих пор свежи и успешно используются в научной литературе. Е. Зевакин в своей рецензии на это издание писал, что «История» Ногмова «всегда будет источником первостепенной важности» 19. В эти же годы «Историю» Ногмова с точки зрения литературоведения оценил С. А. Андреев-Кривич.

Серьезный вклад в исследование творчества Ш. Б. Ногмова внес В. К. Гарданов. Еще в 1946 г. он опубликовал обстоятельную статью «К биографии Ш. Б. Ногмова», а в 1958 г.— большой очерк [14] «История адыхейского народа» Ш. Б Ногмова», в которых дан глубокий анализ биографии, историческим и общественно-политическим взглядам Ш. Б. Ногмова. В. К. Гарданов называет Ногмова энциклопедистом и тем самым ставит его в ряд с западноевропейскими просветителями XVIII в. Слово «энциклопедист» к Ногмову можно применить с оговоркой. В. К. Гарданов с присущими ему четкостью и ясностью определяет место и значение «Истории» Ногмова, указывает и на некоторые ее недостатки.

В 1958 г. под редакцией В. К Гарданова, И. В. Трескова и Т. X. Кумыкова вышло новое издание «Истории» Ногмова.

Филологическое творчество Ш. Б. Ногмова нашло широкое освещение в трудах И. В. Трескова 20. Он тщательно изучил различные варианты «Преданий черкесского народа», показывает литературные связи Ногмова. Но он недостаточно аргументировал страницы, касающиеся жизненно творческих связей Ш. Б. Ногмова с М. Ю. Лермонтовым, А. С. Пушкиным и декабристами. И. В. Тресков поддерживает сомнительную концепцию В. Л. Комаровича о том, что Ногмов послужил Пушкину прототипом для создания образа Тазита 21. Несмотря на гипотетический характер этой идеи Берже и Комаровича, она получила поддержку в трудах Г. А. Кокиева, В. К. Гарданова, И. В. Трескова, X. И. Теунова и др. Г. Ф. Турчанинов вообще отрицает тезис о встрече Пушкина с Ногмовым. Литературовед А. X. Хакуашев, на наш взгляд, привел убедительные соображения о несостоятельности предположений исследователей о встрече Пушкина с Ногмовым и о прототипе образа Тазита 22. До сих пор не удалось обнаружить новых документальных сведений о творческих и личных связях Ногмова с Пушкиным и Лермонтовым, существующее суждение продолжает носить характер научной гипотезы.

В 60—80 х годах жизнь и творческая деятельность Ш. Б. Ногмова продолжала привлекать внимание исследователей. В периодической печати, в ученых записках и журналах появились заметки, сообщения и статьи А. X. Касумова, Б. X. Цавкилова, 3. М. Налоева, А. X. Хакуашева, Т. X. Кумыкова, Г. X. Мамбетова, Р. X. Хашхожевой, Б. Курашинова, Р. У. Туганова, Ю. С. Кимова, С. X. Мафедзева, Р. X. Гугова, А. Т. Шортанова, М. А. Кумахова, Е. С. Тютюниной, X. М. Думанова, С. Н. Бейтуганова, Е. Польской и др., в которых пускаются в научный оборот новые сведения о Ногмове, расширяющие наше представление о нем.

В 1974 г. в Нальчике была проведена региональная научная конференция, посвященная 180-летию со дня рождения Ш. Б. Ногмова. Тематика конференции выходила за пределы ногмовской темы 23. В сборник вошли 24 статьи, в которых кроме ногмовских исследованы проблемы творчества других просветителей. Продолжается [15] дискуссия о религиозных взглядах Ногмова. Б. X. Цавкилов утверждает, что Ногмову «чужда была идеология ислама» 34. Вряд ли такое мнение соответствует истине.

В своей монографии «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи» академик Б. А. Рыбаков поднял вопрос о значении материалов «Истории» Ногмова для восстановления некоторых эпизодов русской истории, в частности похода Святослава на хазар в 965 г. 25

В 1969 г. в журнале «Советская этнография» была опубликована статья Л. И. Лаврова «Об интерпретации Ш. Б. Ногмовым кабардинского фольклора» 26, в которой автор в резкой форме возражает Ногмову в толковании некоторых исторических событий. По мнению М. А. Кумахова, Л. И. Лавров «недостаточно глубоко и квалифицированно исследовал весь историко-лингвистический материал Ш. Б. Ногмова» 27. Л. И. Лавров вторично выступил в печати с возражениями против критики М. А. Кумахова. По нашему мнению, при интерпретации лингвистических материалов, содержащихся в «Истории» Ногмова, предпочтение следует отдавать специалисту. Нет сомнения в том, что в рассуждениях Л. И. Лаврова содержатся позитивные моменты, способствующие развитию науки. Но тон статьи принижает творчество Ногмова.

Литературовед и детский писатель 3. М. Налоев в своей статье «К определению жанра ногмовской истории», во многом соглашаясь с Л. И. Лавровым, считает, что «Истории адыхейского народа» «присущ функциональный синкретизм» с доминирующей, однако, идеологической установкой 28. Нельзя согласиться с утверждением 3. М. Налоева о том, что Ш. Б. Ногмов сознательно искажал исторические события, подгоняя факты к заранее сконструированным идеологическим и историческим установкам и постулатам. Ногмов, скорее всего, добросовестно ошибался, оказавшись в плену различных версий фольклорного материала и традиций исторической науки, особенно кавказоведения. Нельзя игнорировать и то, что Ногмов был первопроходцем. А подобные деятели не могут избежать ошибок и заблуждений. Совсем нельзя игнорировать и то положение, что он не был профессиональным историком или филологом, который мог сконструировать концепцию исторического процесса и в ее интересах фальсифицировать факты. Глубоко был прав Шёгрен, который по поводу «Истории» Ногмова еще в 1845 г. писал: «...предусмотрительный, читатель... снисходительно извинит встречающиеся недостатки, щедро вознаграждаемые множеством любопытных и совершенно новых сведений» 29.

В последние годы вышли статьи Т. X. Кумыкова 30, Б. М Курашинова 31, И. И. Мещанинова 32, посвященные отдельным сторонам деятельности Ш. Б. Ногмова. [16] Р. У. Туганов в своей статье «Новое о старом» (Несколько замечаний к биографии Ш. Ногмова) установил, что Ш. Б. Ногмов уже в 1815 г. был муллой (см.: Живая старина. № 1. Нальчик, 1991. С. 33—51). В 1982 г. вышло новое издание «Истории» Ногмова. В издании восстановлено то название, которое дал сам Ш. Б. Ногмов своей подлинной рукописи, а именно «История адыхейского народа». Восстановлено также ногмовское написание отдельных слов.

Как видно из краткого обзора литературы, посвященной деятельности и жизни Ш. Б. Ногмова, кавказоведческая наука достигла заметных успехов в изучении его творчества. Многие вопросы, связанные с выяснением общественно-политических и исторических взглядов Ш. Б. Ногмова, требуют исследования.

Оценивая филологические и исторические труды Ш. Б. Ногмова, следует сказать, что они навечно вошли в фонд народной культуры адыгских народов XIX в.

Особенностью «Истории» Ш. Б. Ногмова является то, что она написана главным образом на основе лучших фольклорных материалов. Это обстоятельство придает ей характер памятника народного фольклора. Адыгские народные исторические песни и сказания в интерпретации Ш. Б. Ногмова не теряют своей свежести и оригинальности, а, наоборот, обретают живую кровь и плоть, удачно вписываются в живую историю народа, дают историкам, филологам и этнографам основания для постоянных раздумий, постановки новых, требующих новых решений, научных проблем, позволяют изучить развитие общественной мысли и исторический процесс во всех его многосложностях и противоречиях.

Бесспорно, некоторые выводы и обобщения Ш. Б. Ногмова выглядят наивными и необоснованными. Отдельные из них отстали от развития исторической науки того периода. Он допускал иногда неверные интерпретации лингвистического материала, что, естественно, снижало научное значение его исторического труда, оцененного специалистами как «Летопись» адыгских народов, а самого Ногмова как адыгского Нестора.

2. Этапы жизни и творческой деятельности

а) В Кабарде

Жизненный и творческий путь Ногмова можно разделить примерно на четыре этапа или периода. Первый (1794—1815) — домашние занятия над изучением азбуки арабского языка и учеба в Эндерийском медресе в Дагестане, где он изучил арабский и [167] персидский языки, служившие для него основой знаний восточной литературы. К этому периоду относится непродолжительная его работа в качестве сельского муллы. Второй период охватывает промежуток времени его отказа от сана муллы и до отъезда в Петербург (1815—1830). В это время он изучает русский язык, выполняет разные поручения военной администрации, работает писарем 1-го Волжского полка, затем в Нальчике учителем в аманатской школе.

Ногмов, усвоивший определенный объем знаний в области восточных и русского языков, составляет букварь родного языка, приступает к сбору фольклорных материалов. Третий период жизни и творческой деятельности Ногмова относится ко времени его пребывания в Петербурге (1830—1835 гг.). Здесь он ближе знакомится с русской культурой, получает серьезную культурную и научную закалку, послужившую основой для формирования его просветительских, философско-этических и научных взглядов, нашедших наглядное отражение в его историко-филологических трудах, завершенных на последнем, четвертом периоде жизни и творческой деятельности (1835 — 1844 гг.), характеризуемом большим творческим подъемом 33.

Шора Ногмов, по одной из версий, родился в 1800 г. в ауле, расположенном на речке Джицу, неподалеку от Пятигорска. Это соответствует послужному списку Ногмова, составленному начальником Центра Кавказской линии генерал-майором Пирятинским в Нальчике 30 апреля 1840 г., где сказано, что поручику Ногмову к этому времени «от роду» шел 41-й год 34 Но есть еще другой документ — «Алфавитный список о роде кабардинского узденя Шоры Бекмурзина» Ногмова, составленный им 22 декабря 1821 г. 35, где сказано, что тогда ему было 27 лет. Отсюда вытекает, что Ногмов родился не в 1800-м, а в 1794 г.

В. К. Гарданов предложил другую дату — 1796-й. Новые материалы, опубликованные Р. У. Тугановым 36, в основном соответствуют «Алфавиту» 1821 г. и дают некоторые основания к тому, чтобы принять годом рождения Ногмова — 1794 г. Но это не означает, что послужные списки 1832-го и 1840 гг. не имеют ценности. Возникает вопрос, чем объяснить противоречия, имеющиеся в алфавитном списке Ногмова 1821 г. и послужном — 1832-го и 1840 гг. Нам кажется, что оно произошло, видимо, от того, что в то время у кабардинцев не практиковалась регистрация о рождении. Быть может, при поступлении на службу в 1832 г. он хотел представить себя в более молодом возрасте, чем был на самом деле. Если принять за дату рождения Ногмова 1794 г., то в момент поступления на службу ему было 36 лет, что также вызывает вопрос. Но мы склоняемся к 1794 г. [18] Отец Шоры Бекмурза и дед Бада Ногмовы относились к людям среднего сословия и не отличались крепким материальным положением. В то время мусульманская религия была определяющей жизнь идеологией. И они очень хотели смышленого мальчика — Шору — сделать сельским муллой. Такое стремление отца и деда диктовалось, по-видимому, материальными соображениями, так как сан муллы в ту пору вполне сносно обеспечивал жизненные потребности. Исходя из этих соображений, с малых лет мальчика учили читать Коран, устроили в начальную примечетскую школу (мектебе). Затем Шору направляют в Дагестан в сел. Эндери для поступления в мусульманскую школу — медресе. Указанная школа в ту пору пользовалась широкой популярностью среди народов Северного Кавказа. Если горский мулла или эфенди заканчивал курс обучения в Эндерийском медресе, то это было вполне достаточной аттестацией о высоком уровне его подготовки в области арабистики и знания основ ислама.

Шора Ногмов, будучи одним из прилежных и талантливых учеников, «одаренный счастливыми способностями», сравнительно легко и быстро освоил арабский и персидский языки. Насколько глубоки были религиозные мусульманские убеждения Шоры, судить трудно, но здесь больше места занимала, как отмечает Г. Ф. Турчанинов, сложившаяся традиция, нежели внутренние убеждения 37. Это подтвердила последующая его жизнь. После окончания медресе в Эндери Шора становится сельским муллой. Но недолго он занимал должность муллы. Его довольно обширные познания в области арабской филологии здесь, в деревне, не находили применения, и интеллектуальная натура Шоры ищет простора, более активной деятельности в области светского образования.

В 1815 г. Ногмов оставляет сан муллы и сближается с кавказской военной администрацией. С этого времени начинается новый период его жизни. Официально в военной службе он не состоял. Но как «верноподданный России» выполнял разные поручения командования по установлению связи с населением края. Нередко он выполнял обязанности переводчика. Как сказано в формуляре 1840 г., он был «во многих случаях занимаем переводами иностранных разговоров и бумаг на татарском диалекте». Практическая его деятельность в эти годы показала Ногмову, что он должен глубже и основательнее изучить русский язык. С этой целью Шора Ногмов в 1825 г. становится писарем 1-го Волжского казачьего полка, где он служил около 3 — 4 лет.

По свидетельству С. Д. Нечаева, непосредственно знавшего Ногмова, он уже знал пять языков — арабский, тюркский, абазинский, персидский и русский 38. С. Д. Нечаев называл его молодым, способным и одаренным человеком, который «успел выучиться — [19] сколько можно в здешнем крае —пяти языкам, кроме природного». Живое общение с русскими военными людьми и приезжими иностранцами способствовало тому, что Ш. Б. Ногмов не только освоил русский язык, но и расширил свои духовные, интеллектуальные и научно-просветительские интересы, что ускорило процесс формирования его мировоззрений. Как говорит С. Д. Нечаев, «известный всем приезжим Шора» был желанным собеседником для гостей края и всегда непременно производил на них благоприятное впечатление.

Английский путешественник Роберт Лайэлл, назвав Ногмова способным и умным человеком, отметил, что он был поражен его знаниями и «способностью к аргументации». Другой английский миссионер — Гендерсон, посетивший дом Ногмова 26 сентября 1821 г., писал: «Пока мои друзья были заняты некоторыми делами по колонии, я отправился верхом в селение Хаджи-Кабак, находящееся от колонии на расстоянии около двух верст, чтобы навестить кабардинского узденя по имени Шора, с которым я познакомился в Карасе... Я был немедленно введен в дом и сердечно принят его тещей. Его (Шоры) молодой новобрачной нигде не было видно и, как мне сообщила ее собственная мать, — так будет вплоть до рождения ею первого ребенка...» 39.

Жену Ногмова звали Салимат Асмаловна, то есть Исмаиловна. Ей в то время было 17 лет. Анна Стрелкова сообщает, что она была окружена черкесскими девушками, одетыми довольно нарядно. В сентябре 1821 г. Ногмов не состоял на службе, жил в ауле Кошево. По всей вероятности, в это время Ногмов ведет усиленную работу по разработке кабардинской азбуки и приступает к изучению грамматических правил родного языка. По сведениям С. Д. Нечаева, Ш. Ногмов еще в 1826 г. «намеревался представить правительству опыт таковой азбуки (кабардинской. — Т. К.) для напечатания».

В 1828 г., когда встал вопрос о формировании лейб-гвардии Кавказско-горского полуэскадрона, который должен был нести службу в Петербурге, Ш. Б. Ногмов подал прошение о зачислении его в состав эскадрона. Но в связи с переселением его аульчан из-под Бештовых гор к реке Малке, Ногмов не смог выехать в Петербург в составе полуэскадрона. Устроив свое небольшое хозяйство на новом месте, Ногмов уезжает в Нальчик, куда он был прикомандирован в 1829 г. для выполнения обязанности учителя аманатской школы.

За короткий период работы учителем Шора Бекмурзович заслужил любовь и уважение со стороны воспитанников. Даже администрация сочла необходимым отметить, что он отличается [20] «примерным усердием» и «во все сие время успел преподать малолетним детям хорошее познание в чтении азбук на русском и турецком языках». Дом Тавлиновых в Нальчике, против сквера Свободы, где размещалась тогда аманатская школа, стал, по существу, первым опорным пунктом светского образования в Кабарде. Здесь по вечерам и до поздней ночи при свете лучины можно было часто увидеть Ногмова, сидящего за чтением книг.

В 1830 г. Ногмов уезжает в Петербург. Обстоятельства отъезда раскрывает его прошение на имя командующего Кавказской армией Емануэля от ноября 1829 г. Как сообщается в документе, осенью 1829 г. из Петербурга в Кабарду вернулись гвардейцы Айдемиров и Туганов с поручением отобрать несколько княжеских и дворянских детей и привезти их в центр для обучения. Видимо, они и передали Ногмову приглашение командира полуэскадрона. В своем прошении Ногмов указывает, что командир эскадрона С. А. Муханов «приглашает меня прибыть, чтобы я, между занятиями по службе, занимался и обучением на разных диалектах служащих в том эскадроне» кабардинских и других горских всадников 40. На свое место — учителя аманатской школы — он рекомендовал назначить Магомета Шарданова (сына секретаря Кабардинского временного суда Якуба Шарданова) как знающего «грамоты по-русски, турецки и арабски» или армянина Егора Исаева. Ногмову было разрешено отправиться в Петербург, но в выдаче каких-либо пособий ему было отказано. Однако Ногмов не отступил от намеченной цели. В апреле 1830 г. за счет собственных средств он поехал в Петербург и поступил на службу в полуэскадрон оруженосцем. Его редкая целенаправленность получила в столице России большой простор для пополнения своего научного и культурно-просветительского кругозора.

б) Ногмов в Петербурге

Как было сказано выше, прерывание в Петербурге составляет третий период жизни и творчества Ш. Б. Ногмова (1830 — 1835 гг.). Этот период имеет ряд особенностей. Ногмов в эти годы вступает в более зрелый возраст. Это шестилетие, по существу, явилось решающим в формировании у Ногмова идейно-теоретических, философских и научно-просветительских взглядов. Пробужденные во время его пребывания на Северном Кавказе основы его умственных и общественно-социальных взглядов под влиянием идейно-нравственной и культурной жизни Петербурга углубляются, отшлифовываются, получают дальнейшее развитие и совершенство. Они в конечном итоге становятся убеждениями, превратившими Ногмова в видного ученого-просветителя. [21]

Отправляясь в Петербург, Ногмов прежде всего имел в виду пополнить свои знания путем углубленного и систематического изучения разных наук. Он глубоко понимал, что без серьезных познаний в области филологии и истории создание грамматики родного языка невозможно. А приобретенные на Кавказе знания в области научной филологии Ногмов рассматривал как первоначальные этапы и далеко не достаточные для написания грамматики кабардинского языка, которая была его давнишней мечтой. Отличавшийся скромностью Ногмов, по существу, начинает заново изучать основы русского языка.

«По приезде в Петербург на службу, — пишет он,— во мне с большею силою пробудилось давнишнее мое желание — написать грамматику, и я все часы, свободные от службы, начал посвящать изучению русского языка и его грамматики» 41. Ногмов посещал занятия Грацилевского, составившего черкесский 42 алфавит на русской графической основе и обучавшего оруженосцев и офицеров Горского полуэскадрона русскому языку.

С присвоением Ногмову в декабре 1832 г. первого офицерского чина — корнет он получает более благоприятные условия для жизни и самообразования. Как офицер, он оставляет казарму и нанимает квартиру в тихом и отдаленном тогда от центра районе Петербурга, в так называемых Ротах, на берегу реки Фонтанки, где он живет до возвращения на Кавказ.

Яркой страницей в жизни Шоры Ногмова петербургского периода является знакомство с профессором Шармуа, который некоторое время заведовал кафедрой персидского языка в Петербургском университете. Шармуа оказал ему большую помощь в работе над грамматикой. За образец он взял русскую грамматику Н. Греча. Ногмов завершил свой первый вариант кабардинской грамматики к 1835 г. Шармуа проявил большой интерес к этому труду Шоры Бекмурзовича. Уезжая во Францию, он увез с собой экземпляр первой части грамматики.

Подытоживая свою работу над грамматикой, Ш. Б. Ногмов писал в 1840 г.: «Все шестилетнее мое пребывание в Петербурге я употребил на сочинение сей грамматики» (она была составлена на основе русской графики). «Быть может,— писал он далее, — бывший профессор в институте восточных языков Шармуа издаст первою часть этой грамматики в Париже на французском языке, потому что он взял у меня один экземпляр первой части (морфология. — Т. К.), составленный мною, впрочем вовсе не полный и не так обработанный, как издаваемый мною теперь» 43.

В 1833 году появилось полное издание «Евгения Онегина», в конце 1834 года в еженедельной газете Н. И. Надеждина «Молва» И. В. Белинский опубликовал свои знаменитые «Литературные [22] мечтания». Вполне возможно, что Шора Ногмов был знаком с произведениями А. С. Пушкина, И. В. Белинского, М. Ю. Лермонтова и др. 44

Находясь в Петербурге, Ногмов изучает также труды русских историков, в особенности Карамзина («История государства Российского»), арабских и персидских авторов, знакомится с произведениями древнегреческих и римских писателей и т. д.

11 мая 1835 г. Ш. Б. Ногмову присваивается звание поручика, и он откомандировывается в Тифлис для несения службы в Отдельном Кавказском корпусе с состоянием по кавалерии 45.

С этого времени начинается последний (четвертый) этап его жизни (1835 — 1844).

в) Возвращение на Кавказ.

Подготовка основных научных трудов

В Тифлисе Ш. Ногмов остановился в доме князя Шаховского. Здесь 26 октября 1835 г. произошла встреча Ш. Ногмова с русским академиком-языковедом А. М. Шёгреном, приехавшим на Кавказ для изучения горских языков, главным образом осетинского языка. Это знакомство имело большое значение и для маститого ученого А. М. Шёгрена, и в особенности для вступающего на стезю науки Ш. Ногмова. До встречи с Шёгреном в доме Шаховского Ногмов был на приеме у наместника Кавказского барона Розена. На этом приеме Шёгрен впервые увидел Ногмова. Но здесь они еще не познакомились. Знакомство состоялось позднее. 26 октября 1835 г. Шёгрен записывает в дневник, что он с доктором Нордманом был в доме Шаховского, где он «имел счастье познакомиться с одним проживающим у него черкесом Шорой Бекмурзиным». А 31 октября вечером там он «имел пользу от беседы с Шорой». Ногмов, очевидно, рассказал Шёгрену о своей работе над составлением кабардинской грамматики и по сбору материалов устного народного творчества. Все это произвело на ученого большое и благоприятное впечатление. Он увидел в Ногмове весьма любознательного и культурного человека, стремившегося сделать что-то полезное для науки и своего народа. В своих дневниках Шёгрен прямо указывает, что за все это он «научился ценить» его. Шёгрена приятно удивило то, что Ногмов в Петербурге составил «Черкесскую грамматику по кабардинскому диалекту с текстами» под руководством профессора Ф. Шармуа 46.

Ногмов находился в Тифлисе недолго. Он стремился в Нальчик. В начале 1837 г. он возвращается в Кабарду и полностью отдается творческой и просветительской деятельности. Его главная [23] цель — завершить свои научные труды. Узнав о возвращении Ногмова в Нальчик, Шёгрен уведомил его письмом, что он находится в Карассе и хочет видеть его. 27 февраля 1837 г. Ногмов приехал в Карасс и поселился в квартире Шёгрена. Как видно из писем Шёгрена, друзья в течение «полных двух недель» работали над разборами вопросов грамматики и других лингвистических набросок. В своем письме в Академию наук 12 апреля 1837 г. Шёгрен писал, что Ногмов «пробыл моим гостем две полные недели, в продолжение которых я вкратце излагал ему свои грамматические наброски и, кроме того, извлекал пользу из его устных толкований ко всему неясному и сомнительному» 47. Эти слова свидетельствуют о научной возмужалости и зрелости Ногмова, уже выступающего не в роли ученика, а в роли советчика и консультанта академика Шёгрена, который извлекал из лингвистических толкований и объяснений Ногмова пользу для себя. Со своей стороны, Ногмов много познал полезного и нужного из этих бесед. Советы известного ученого помогли ему улучшить вариант грамматики.

В 1838 г в Кабарде вспыхнуло крупное восстание крестьян против администрации, во главе которого стоял Дамалей Карданов. Оно приняло большой размах, охватило пять тысяч человек. Администрация и феодальная верхушка настолько были встревожены, что в Кабарду были введены дополнительные войска. Якуба Шарданова, который якобы подстрекал крестьян к выступлению, временно удалили из Кабарды, а на его место секретарем суда был назначен с 1839 г. Ш. Б. Ногмов.

В 1839 г. в жизни Ногмова произошло еще одно заметное событие. Летом этого года состоялось его знакомство с просветителем Кабарды Д. С. Кодзоковым, вернувшимся на Кавказ после окончания Московского университета. Образованный юноша, находившийся на протяжении 15 лет в Москве, в отрыве от родительского очага, Кодзоков летом 1839 г. возвращается на Северный Кавказ и останавливается в Пятигорске в доме декабриста Сухорукова. В этом доме нередко гостил и Ш. Б. Ногмов, который оказал Кодзокову большую помощь в сборе материалов, по его советам он записывал песни и предания. Ногмов помогал Кодзокову также изучить местные языки 48. Со своей стороны Кодзоков изучал рукописи Ногмова и высказал ряд советов и замечаний. В одном из своих писем в Москву на имя Хомяковых он писал, что «Шорова грамматика, находящаяся у меня в руках», имеет серьезные недостатки. Что касается «Предания черкесского народа», то Кодзоков отметил, что при обработке и использовании песен и преданий Ногмов пользовался трудами Карамзина и Вольтера. Вместе с тем он отметил, что в его материалах «много сведений [24] чрезмерно любопытных». Кодзоков также указал на погрешности в ногмовских переводах. Неоднократные их встречи в Нальчике и в Пятигорске дали Кодзокову основания писать, что Ногмов был «человек истинно благородный». Эти встречи способствовали завершению трудов Ногмова.

В 1840 г. Ногмов заканчивает «Начальные правила адыгской грамматики» и посылает рукопись Шёгрену в надежде, что тот одобрит ее в печать. Однако «верный Шора» получает от своего верного друга весьма строгий отзыв на его грамматику. Шёгрен посоветовал Ногмову изменить графическую основу. Это был не совсем справедливый совет со стороны крупного ученого. Сейчас трудно установить мотивы, побудившие Шёгрена изменить русскую графику ногмовской «Грамматики» на арабскую.

Спустя три года, в 1843 г., Шора Ногмов завершает новый вариант «Начальных правил кабардинской грамматики». В новой редакции по совету Шёгрена Ногмов меняет русскую графическую основу на арабскую. Однако рядом с текстом в арабской графике в скобках везде он дал параллельный текст в русской графике 49. Этот вариант Ногмов повез в Петербург.

Шёгрен, которому была передана рукопись на заключение, и на сей раз не рекомендовал грамматику к изданию, ссылаясь на то, что она «полезна только тому, кто умеет ею критически пользоваться как материалом к исследованию грамматического устройства чудного и трудного кабардинского языка» 50. Работая над грамматикой, Ногмов проявил себя как талантливый и одержимый исследователь, как поэт и собиратель фольклора 51.

Еще в 1826 г. поэт пушкинской поры С. Д. Нечаев, лично знавший Ногмова, писал, что «он сочиняет иногда небольшие поэмы во славу нашего оружия, которые не может распространить между соотечественниками иначе, как через изустное предание и медленное изучение на память» 52. С. Д. Нечаев назвал поэмы Ногмова «благонамеренными писаниями», которые, по введении родной письменности, могли получить широкое распространение и способствовать «смягчению нравов» жителей Кабарды и даже Кубани.

Академик Шёгрен также оставил скупые, но значительные по смыслу и глубокие по содержанию строки о поэтической и переводческой деятельности Ш. Б. Ногмова. В письме к Френу 19 апреля 1837 г. Шёгрен, говоря о совместной работе над проблемами горских языков, писал: «...Ногма, страстный поэт, занимается у меня большей частью стихами, отчасти собственного произведения, отчасти переводами с русского» 53. О поэтической страстности Ногмова свидетельствуют, как отметил Г. Ф. Турчанинов, страницы «Истории адыхейского народа» и предисловия к грамматике[25] кабардинского языка, которые написаны не только с большой любовью к науке, к народу, но и с большим эмоционально-художественным настроем, с поэтическим подъемом и мастерством. В дошедших до нас рукописях Ш. Б. Ногмова сохранилось одно стихотворение «Хох» (здравица), посвященное русской науке и академику А. М. Шёгрену.

Еще в 20-х годах XIX в. Ногмов собрал определенное количество песен и сказаний. Все это было предварительной работой. По-настоящему вопросы фольклора стали его занимать, очевидно, после возвращения из Петербурга в Кабарду. В особых тетрадях Ногмов записывал предания, песни и сказания, которые одновременно обрабатывал и классифицировал. Став секретарем суда в Нальчике, он получил доступ к разным записям обычного права кабардинцев, осуществленных Я. Шардановым и другими. Эти записи служили в определенной степени базой для творческого размышления Ногмова над актуальными проблемами истории, обычного права и фольклора родного народа, над которыми он так заинтересованно и любовно трудился в течение всей своей жизни.

Почти половину первого тома «Филологических трудов» Ш. Б. Ногмова составляет фольклорный материал, использованный им при написании своей «Истории». В этом томе помещены также черновые материалы для «кабардинско-русского словаря».

3. Борьба за культурное и экономическое преобразование Кабарды

Большую творческую работу Ногмов сочетал с деятельностью по экономическому и культурному преобразованию Кабарды. Через суд он продвигал прогрессивные идеи в культурном и экономическом развитии родного народа, в совершенствовании социально бытовых устоев жизни.

10 февраля 1841 г. Кабардинский временный суд представил начальнику Центра Кавказской линии генерал-майору Пирятинскому записку, составленную Ш. Б. Ногмовым и Д. С. Кодзоковым. Этот документ уверенно можно назвать серьезным проектом экономического и культурного преобразования края. В нем ставился вопрос об открытии в Нальчике школы для обучения «детей грамоте», а также об отправке в Академию наук одного чиновника «для усовершенствования переводов с кабардинского языка на русский... и для должного образования в отношении просвещения». Суд просил о принятии в академию поручика «Ногма Шора Бекмурзина», который уже составил Кабардинскую грамматику и [26] «Собрание древних черкесских преданий» 54. Но вопрос об отправке Ногмова в Петербург не был решен до 1844 г.

А что касается школы, то за ее организацию население взялось активно: были заготовлены стройматериалы, делались пожертвования. Однако правительство не спешило с решением этого вопроса. В итоге после долгого обсуждения в бюрократических учреждениях наместничества вопрос о школе остался нерешенным до 1851 г.

В «Записке» от 10 февраля 1841 г. был поднят также вопрос об отправке в Россию 15 мальчиков для обучения разным ремесленным специальностям. Командующий войсками на Кавказе согласился с этим предложением, но с одним условием, что мальчики будут содержаться там за счет Кабарды. Кабардинский временный суд не имел таких средств и вынужден был отказаться «платить за обучение мальчиков» 55. В «Записке» дается подробное обоснование необходимости культурных и экономических изменений. Приводится материал об исторических связях Кабарды.

Будучи секретарем суда, Ногмов нередко защищал интересы крестьян путем истолкования сложной казуистики адата и шариата при рассмотрении на заседаниях суда претензий отдельных владельцев на те или иные земельные участки, к тем или иным крестьянским семьям. Так случилось с жителем с. Кармово Абидовым, который когда-то выкупился от владельца, но теперь тот хотел его закрепостить заново 56. В дом Ногмова часто приходили крестьяне с разными просьбами, но чаще всего для выяснения тех или иных адатных положений. Шора Бекмурзович, несмотря на свою занятость, терпеливо переводил им бумаги с арабского на кабардинский язык, объяснял им их правовое положение. И в области развития сельского хозяйства Ногмов выступил как передовой человек. Ногмов показывал односельчанам пример по улучшению хозяйства, ведению полевых работ, советовал им сеять более урожайные культуры — пшеницу и кукурузу. В архивных фондах за 1843 г. сохранились расписки Ш. Б. Ногмова о получении у начальника округа Голицына семенной пшеницы для организации опытного посева 57. Все это ложилось в русло просветительских устремлений Ногмова.

Но главным для него было издание первых книг по языку и истории родного народа. Работа в суде отвлекала его от научной деятельности. Давали о себе знать старые болезни. Учитывая эти обстоятельства, осенью 1842 г. Ногмов подает рапорт об освобождении его от занимаемой должности. Но суд отклонил его просьбу, ссылаясь на то, что на его место «из кабардинских чиновников в скором времени избрать невозможно». Ногмову разрешили выехать на лечение в Пятигорск. Обязанности секретаря суда были возложены на Камбота Докшукина. По просьбе начальника Кавказской [27] линии Ногмов в январе 1844 г. вернулся в суд в качестве члена суда «с отправлением и секретарской должности». Это было связано с отъездом в Петербург некоторых членов суда и секретаря Докшукина в составе делегации, которая должна была выразить преданность Кабарды императору России. 2 марта 1844 г. делегатам были вручены знамя и грамота. Тем временем Ш. Б. Ногмов, исполняя обязанности члена и секретаря суда, готовился к отъезду в Петербург.

Еще летом 1843 г. Ш. Б. Ногмов обратился к исправляющему должность начальника Центра Кавказской линии полковнику Голицыну об отправке его в Петербург. Голицын, поддержав его просьбу, ходатайствовал перед командующим войсками на Кавказской линии генерал-лейтенантом Гурко. Последний согласился с предложением Голицына. На основании представления Голицына был составлен рапорт наместника Кавказа Нейдгардта, с которым он 20 июля 1843 г. обратился к военному министру. Наместник, излагая сущность представления Голицына, писал: «Кабардинский уздень, поручик Шора Бекмурзин, привел к окончанию многосложный труд собрания народных преданий и составления кабардинской грамматики. Этот полезный чиновник, соединяя трудолюбие с скромностью, желает до напечатания своих творений подвергнуть их суждению и разбору императорской Санкт-Петербургской Академии и просит, дабы ему доставлены были средства к отправлению на казенный счет в столицу с приличным содержанием во время пребывания в ней». Обосновывая необходимость издания кабардинской грамматики, наместник указывал, что в Кабарде власть духовенства очень сильна и ее можно подорвать путем распространения родной письменности, противопоставляя ее арабской, которую, кроме мулл, «никто читать не умеет» 58.

Выразив полное согласие с идеями полковника Голицына, наместник заключил: «Издание грамматики на кабардинском языке, с переводом на русский, быстрыми шагами подвинет здешний край к изменению теперешнего полудикого состояния его». В целом рапорт Голицына представляет интерес ввиду того, что он содержит просветительские идеи. Мы полагаем, что в его составлении принимал участие Ш. Б. Ногмов. Но как бы то ни было, идеи Голицына произвели впечатление в Петербурге. В своем ответе на письмо Нейдгардта военный министр сообщил 9 августа, что император Николай I «соизволяет на оказания пособия» Ногмову для напечатания грамматики. Но одновременно он потребовал от наместника заключение «о мерах такового пособия». В новом рапорте Нейдгардта от 31 декабря 1843 г. уже конкретно ставится вопрос об организации издания трудов Ногмова. Наместник считал [28] целесообразным отправить Ногмова в Петербург в составе делегации от Кабарды, которая готовилась к поездке, и «до напечатания грамматики кабардинского языка и народных преданий» прикомандировать его к лейб-гвардии Кавказско-горского полуэскадрона. Находясь там, по мысли наместника, Ногмов мог подготовить издания своих трудов «в одной из столичных типографий». Наместник заметил, что «напечатанное под его руководством сочинение останется собственностью правительства» 59. Казалось бы, вопрос об издании трудов Ногмова почти получил благоприятное решение. Но военный министр 19 января 1844 г. сообщил наместнику Нейдгардту, что вопросы, связанные с изданием работ Ногмова, могут быть решены «только по прибытии» Ш. Ногмова в Петербург и «по рассмотрении его книги» 60. Ногмов получил разрешение поехать в Петербург не в составе делегации, которая отправилась туда в январе 1844 г., как предполагал наместник, а самостоятельно.

Спустя несколько месяцев после отбытия делегации 14 (26) мая 1844 г. Шора Ногмов вместе со своим «служителем» Клычем (Клыш) Какагажевым, преодолев долгий трудный путь, прибыл в Петербург и поселился в помещении лейб-гвардии горского полуэскадрона, куда он был прикомандирован «впредь до рассмотрения его трудов». Отправился Ногмов в столицу с недугами, утомительный путь и сырой климат Петербурга, видимо, обострили болезнь. В начале июня его здоровье ухудшилось. А 10 (22) июня он скончался вдали от родины и семьи, не сделав «насчет своих бумаг никакого распоряжения» 61. Предполагают, что похоронили его в Петербурге, на мусульманском (татарском) кладбище, что за Волковой деревней.

Семье Ш. Б. Ногмова, состоящей из 5 человек (жена Салимат, дочь Кульандам и сыновья - Ерустан, Эриван и Иришид), была назначена пенсия в размере 282 руб. 25 коп. в год.

Все материалы, оставшиеся после смерти Ногмова, были отправлены Шёгрену на заключение. В своем рапорте на имя военного министра 23 мая 1845 г. он писал, что «Предания черкесского народа» могут быть напечатаны в каком-либо журнале или отдельной книгой, а грамматика не готова к печати 62.

Прав был Шёгрен, рекомендовав рукопись «Истории» Ногмова в печать.

«История» Ногмова в самом деле является не только самостоятельным исследованием, основанным главным образом на материале кабардинского фольклора, но и литературным памятником и ценным историческим источником. В этом ее особенность. Ее преимущество перед другими трудами XIX в., посвященными адыгам, состоит именно в том, что она сохранила для потомства [29] такие фольклорные и другие источники, которые дают возможность изучить процесс развития общественно-политической мысли адыгов, нюансы материальной жизни и народной идеологии в историческом плане. Некоторые авторы, на основании того, что «История» Ногмова базируется на фольклорном материале, пытаются принизить ее значение.

Говоря о значении устного народного творчества, М. Горький говорил на I съезде писателей: «Подлинную историю трудового народа нельзя знать, не зная устного народного творчества... От глубокой древности фольклор неотступно и своеобразно сопутствует истории. У него свое мнение о деятельности Людовика ХI, Ивана Грозного, и это мнение резко различно с оценками истории, написанной специалистами» 63. Таким образом, тот факт, что «История» Ногмова написана в основном на фольклорном материале, не снижает, а, наоборот, возвышает ее историко-литературное значение, делая ее бесценным памятником и источником для изучения материальной и духовной жизни адыгских народов на протяжении многих веков.

4. Освещение исторических проблем

«История адыхейского народа» в концентрированном выражении и в обобщенном виде дает нам представление о возникновении, накоплении и развитии исторических знаний у адыгских народов, начиная с древних времен до XVIII в. Древнему и раннесредневековому периоду Ногмов уделяет несколько глав. При написании этих глав, он кроме фольклорного материала использовал сведения, извлеченные из трудов Карамзина, русских летописей и античных писателей.

Особое внимание Ногмов уделяет расселению предков адыгов, делает попытку осветить процесс их этнического формирования. Против его тезиса об антском происхождении адыгов еще в прошлом веке выступил его соотечественник А. Г. Кешев б4. .

Важное место в «Истории» Ногмова занимают вопросы общественного и семейного быта, социального и политического строя древних адыгов. Надо отметить, что материалы, приводимые Ногмовым по этнографии адыгов, имеют уникальный характер. Он -кратко и лаконично характеризует состояние производительности труда в сельском хозяйстве и ремесленном производстве. Ногмов пишет, что древние адыги «одарены были... хорошими умственными способностями, славились деятельностью и сметливостью». Но постепенно с развитием общества, с разделением его на классы и «притеснением владельцев, а в позднейшие времена от беспрестанных набегов внешних захватчиков нравы адыгов совершенно изменились» [30] (выделено нами. — Т. К.). Мы сталкиваемся здесь с попыткой Ногмова показать, хотя бы обзорно, процесс развития общества, в результате которого меняются общественно-социальные и нравственно-этические понятия людей. В этих суждениях Ногмова можно проследить мысль, что постепенно на смену патриархально-родовым устоям пришли феодальные нравы, ставшие господствующей идеологией в феодальной Кабарде. В подтверждение тезиса об «изменении нравов» Ногмов приводит многочисленные факты из общественно-политической жизни кабардинцев, из жизни отдельных князей и дворян. Здесь необходимо отметить, что, признавая исторический прогресс, порою Ногмов идеализировал нравы древних адыгов, противопоставлял новый феодально-раздробленный период несуществовавшему у адыгов «золотому веку». Но это был не призыв возврата к старине, а способ выражения недовольства существующим положением.

Ш. Б. Ногмов в своей «Истории» описывает гостеприимство, свадебные обряды, положение женщин в обществе, аталычество, принципы и формы воспитания девушек и мальчиков, вооружение, военное воспитание, народные игры, одежду, танцы, жилища, народный календарь, характер народных собраний и т. д. При описании этих традиционных этнографических вопросов Ногмов показал себя блестящим знатоком традиций, быта и нравов адыгских народов. Строки, посвященные этим сюжетам, лаконичны. Ногмовские замечания, мысли и догадки и до сегодняшнего дня служат для историков и этнографов отправными пунктами при исследовании вопросов общественного и семейного, быта, материальной и духовной культуры адыгских народов.

«Изменение нравов» Ногмов связывает и с переменой религиозных воззрений адыгов. Ногмов проследил эволюцию их религиозных представлений, начиная с древних времен до XVIII в. Освещая внешнеполитическое положение предков адыгов, он сообщает, что греки распространяли среди адыгов христианство и это «послужило к сближению этих.двух народов». В действительности, адыги имели с греческими колониями на юге России оживленные торгово-экономические и политические связи. Ногмов считает, что союз с греками, принятие адыгами от них христианства «внесло к ним миролюбивые занятия искусствами и просвещение». Ногмов отдает предпочтение христианству ввиду того, что оно исповедовалось русскими и не уводило его соотечественников от столбового пути развития 65, способствовало прогрессу народа.

Падение Византии, завоевание тюрками Константинополя в 1453 г. и создание впоследствии Крымского ханства, как вассального государства Османской Турции, привели к осложнению внутренней, внешнеполитической и идеологической жизни на Северном [31] Кавказе. Началась постоянная война ханов против адыгов с целью захвата их земель. Ш. Б. Ногмов в своей «Истории» этой проблеме уделяет важное место. На многих страницах описывается героическая борьба кабардинцев против крымских ханов, которые внедряли среди них мусульманскую религию, служившую для иноземцев идеологическим оружием. Ногмов пишет: «Уже несколько лет крымское войско находилось в Кабарде, собирая ежегодно вышеозначенную подать (подать людьми. — Т. К ): некоторые приняли ислам, тогда как другие, боясь притеснения турок, тайно исповедовали свою веру...»

По мнению Ногмова, в ориентации Кабарды на Россию христианство играло не последнюю роль. Это вполне резонно, ибо в XVI в., во времена Темрюка, адыги были полумусульманами, полухристианами. Ш. Б. Ногмов писал: «Вероятно, что христианская вера, распространенная в древности греками между Черным и Каспийским морями, была еще в большой силе у нашего народа. Эта причина побудила его искать союза с русскими, как с единоверцами, и прибегнуть под покровительство царя Ивана Васильевича». Нельзя понять Ногмова в том смысле, что фактору религии он придавал решающее значение в выборе Темрюком внешнеполитического курса. Ногмов прямо указывает, что внутренние раздоры и внешняя опасность заставили Темрюка обратиться к России. Но в выработке этой правильной внешнеполитической линии, по мнению Ногмова, христианство сыграло свою положительную роль. Ислам, как указывает Ногмов, становится господствующей религией в Кабарде лишь в начале XVIII в.

Центральной темой в «Истории» Ногмова является вопрос о русско-кабардинских отношениях и борьбе народа против внешних врагов. Взгляды Ш. Ногмова по этим кардинальным вопросам изложены четко и аргументированно Эту проблему он старается решить в тесной связи с деятельностью отдельных личностей, в частности князя Темрюка Идарова, который возглавил борьбу за сближение Кабарды с Россией.

Ш. Б. Ногмов не употребляет слово предпосылки. Но весь ход изложения событий, связанных с борьбой против иноземных захватчиков и с внутренним состоянием края, свидетельствует о том, что он, в общем, понимал основные причины и предпосылки, толкавшие Кабарду на сближение с Россией. Внутренние раздоры, междоусобная борьба князей, вызванные развитием феодальных отношений, Ногмов рассматривает как одну из причин, ослаблявших народ в его борьбе против иноземных нашествий. Он подвергает критике тех князей и дворян, которые ориентировались на Крымское ханство и с помощью которых в Кабарде временно [32] устанавливалась власть хана и кабардинцы переносили «самые жестокие притеснения». В рукописи Ногмова, хранящейся в Историческом архиве России в Ленинграде, после этих слов следует очень важное предложение, пропущенное А. Берже при издании «Истории» в 1861 г. Ногмов писал, что крымцы обращались с кабардинцами «самым неучтивым и дерзким образом», брали все, что им вздумалось «самоуправно. Словом сказать, дошли до такой степени, что не было возможности переносить оскорбление».

Ногмов опечален тем, что в народе не было единства и сплоченности. В этом он обвиняет князей. «Сами князья были причиной бедствий своей родины; спор за право владения никогда не прекращался. Не находя достаточно сил в земле своей, они призывали чуждые племена и под предлогом, что отыскивают законное достояние, предавали свою землю на разграбление иноплеменникам».

Обрисовав внутреннее и внешнее положение Кабарды, Ногмов пришел к выводу, что «уже близка была минута решительного перелома, с наступлением коего, вероятно, исчезла бы и политическая самобытность Кабарды».

В этих сложных и тяжелых условиях проявилась дальновидность и мудрость Темрюка. Впервые в исторической литературе Ш. Б. Ногмов характеризует Темрюка Идарова как крупного государственного, военного и политического деятеля. «Берега Волги и Дона были первым поприщем его подвигов»,— пишет Ногмов. Темрюк вел борьбу не только против внешних, но и против внутренних врагов за объединение всех адыгских земель. Ссылаясь на предания, Ногмов пишет, что Темрюк «распространил далеко свои завоевания». Речь идет главным образом об объединении адыгских народов. Бесспорно, некоторые феодальные группировки он подчинил себе силой, опираясь на помощь России. В русской летописи сказано, что местные феодалы «учали быти послушны и дани ему учали давати и во всей учинился в Темрюкове-князе воле» 66. Несколько позднее, по словам русского посла в Турции в 1570 г. Ивана Новосильцева, Темрюк Идаров считал, что земля «по Терке по реке и до моря его, Темрюков

Вторую часть как и первую я начну с исторических объектов. После первой части их осталось не так уж и много. Представляю читателям Мардакянскую дозорную башню также называемую в народе "крепостью шейха".

Координаты: N40.495797° E50.147152° Поселок Мардакян.
Датируется 1232-ым годом, порядка 12 метров в высоту, в 3 этажа. Судя по историческим данным использовалась в качестве дозорной башни. Есть еще несколько похожих башен на территории Абшерона, просто эта сохранилась лучше других.

Буквально в двух шагах от дозорной башни расположена Мярдакянская крепость

Координаты: N.40.492147° E.50.140728°
Высота крепости порядка 20-25 метров, толщина стен внизу до 2.5 метров на верхних ярусах до 1.5 метра. Делиться на 5 этажей. Дата постройки точно не известна, но приблизительно та же что и у дозорной башни. К слову, рядом с крепостью есть руины еще одной дозорной башни.
При строительстве крепости и башен в качестве цемента использовался раствор на основе яичного желтка.

Вид на поселок с крыши

В поселках Нардаран и Раманы есть точно такие же крепости. По легенде они объединены подземными переходами. В целом про подземные ходы на Абшероне ходит множество легенд. Одни из них говорят что, они объединяли все описанные мною крепости с дворцом Ширваншахов, Девичьей башней, Сабаильской крепостью и имели не мало прямых выходов к морю. Таким образом при нападении на какую либо крепость правитель Абшерона мог снабжать осажденных провизией и свежими силами. 
Что касается меня, то я, в это не особо верю- учитывая обильное количество грунтовых вод на территории всего Абшерона — это мало вероятно. Знаю что в Советский период в Баку с огромным трудом был построен метрополитен- строительство было сложным именно из за грунтовых вод. Я не думаю что в 13-14 веках на Абшероне было возможным строительство столь масштабных подземных туннелей. Однако это слова смотрителя крепости. Думаю это делается с целью произвести впечатление на посетителей.

Двор крепости

Смотритель крепости, который живет по соседству сам по образованию историк и собрал довольно не плохую коллекцию находок (надгробий и всего прочего). Если будете рядом с крепостью обязательно посетите ее — от беседы с ним получите массу впечатлений.

Символы на надгробиях могут рассказать о том, кем работал при жизни усопший.

Под этой решеткой вход в якобы туннель.

Вид из бойницы.

Далее еще несколько фотографий.

Как я уже писал выше есть точно такие же крепости в Нардаране Координаты: N.40.561388° E.50.004813° и в Раманах Координаты: N.40.456199° E.49.980078°.

В Мардакане находится могила Великого азербайджанского мецената Гаджи Зейналабдина Тагиева. Человек поднявшийся от обычного каменщика до крупного миллионера, но при этом оставшийся настоящим другом народа- воистину Великий человек.

Ссылка из Википедии для тех кто хочет побольше узнать о меценате.

ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A...

Далее мы посетим этнографический музей- заповедник в деревне Гала. Мне лично музей не особо не понравился однако думаю на туристов он произведет более сильное впечатление. Также причиной моего неудовольствия может быть то что, мы не застали гида — говорят экскурсия проводится очень интересно и увлекательно. Ну да ладно, выкладываю фотки

Прямо перед входом

Очень неплохо воссоздан обиход жизни местного населения лет 200 тому назад

Прялка

Фаэтон — такси прошлого

Это куполообразное устройство использовалось для того что блюдо оставалось горячим. К своему стыду впервые увидев это я решил что это шлем :)

А это убранство купеческого дома. Хозяин отдыхал восседая на подушках и потягивая чай или что то покрепче.

Юрта пастуха

Верблюжий загон

Средневековый рынок

Кузня

Просмотров: 337   | Комментариев: